home
Что посмотреть

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Александр Велединский: «Вот представьте, что всё белое. Это рай. Тогда чего не будет? Не будет искусства. Лютни одни останутся, и всё»

16.10.2019Лина Гончарская

Один из самых неординарных режиссеров современного кино о шестом чувстве, о Кейптаунском порту, о русском Ватикане и о том, что времени нет

Фильмы Александра Велединского – удивительная партитура звуков, смыслов, видимого и невидимого. Он легко сводит контексты, шьет из тонких материй фраки и шинели, позволяет сапиенсам бродить по далековатым земным пространствам, утопая ногами в звездной пыли, водит за нос время. Дух и плоть рождают партитуру, построенную на филигранных полутонах, остроумии и грубой нежности; наверное, это и есть постмодернизм высочайшей пробы, да с фантастическим драйвом, даже в «медленных» эпизодах – вот и гадайте, как это ему удается.

Ровно через месяц новое кино Велединского появится в Тель-Авиве – непременно приобщитесь к этой раритетной симфонии эмоций, где каждое чувство ведет свою партию.

– Более всего хотелось бы, как Онегину, «без принужденья в разговоре коснуться до всего слегка». Но у нас есть главная тема, тель-авивский киномарафон «MAVO CINEMA TALK 2019 – «ОКНО В ЕВРОПУ», на котором представлен ваш opus magnum «В Кейптаунском порту». Кстати, название «Окно в Европу» – это ассоциация с Петром или...

– Думаю, что это, скорее, историческая коннотация. Ведь речь не о том фестивале, который открывает участвующим в нем фильмам дорогу в Европу. Это просто связано с историей города Выборга, где фестиваль проходит – города, который был финским, потом стал советским, российским. Ну и он ближе всех к Европе – в петровском даже понимании, ну и в нашем. Когда-то так назвали, теперь уже об этимологии и о смысле никто не думает, привыкли. Мы вообще мало о чем задумываемся, поскольку много необъяснимого вокруг. Вот, скажем, дети, рожденные сегодня, сразу садятся за компьютер – у меня две маленькие дочки, я это точно знаю. И два сына, один родился в советское время, в 1986-м, другой в 1992-м, уже в России. И у них абсолютно разный менталитет. У одного отношение к вещам одно, у другого другое. Я до сих пор разобраться не могу, отчего так происходит. Один четыре года застал советской власти, другой появился на свет в постсоветскую эпоху, и у них абсолютная какая-то разница. Я ее чувствую, но не могу сформулировать до конца, хотя стараюсь.

– А надо ли?

– Я не атеист, поэтому полагаю, что во всем этом в хорошем смысле «виноват» Господь. Спасибо ему за то, что так что-то происходит в жизни, что-то меняется. Это то, что словами не объяснить. Есть вещи, которые потрогать нельзя. Я с продюсерами не умею разговаривать поэтому. Они спрашивают: а что у тебя будет за фильм? Я говорю: сценарий читали? – Да. Вы меня знаете? – Да. А чего спрашиваете? Меня объяснить очень тяжело. Потому что есть вещи неосязаемые, как у Гумилева «Шестое чувство», помните? «...рождая орган для шестого чувства». Какой орган, чего?.. На таком уровне всё происходит на самом деле.

– Ну, у вас и в сценариях это ощущается, которые без шестого чувства нам не дано предугадать. Вот мне в душу запала фраза персонажа «В Кейптаунском порту»: «Мы уже были когда-то мертвые – то есть нас не было до рождения. Хотя это неточно». Такое вот вневременное бытие.

– Да, Андрюша Позднухов (Бледный) это говорит, из российской рэп-группы «25/17». В сценарии этой фразы не было, она импровизационно родилась, на площадке. Влияние же мы испытываем в любом случае. Я, когда снимал, был увлечен романом Евгения Водолазкина «Лавр», часть действия которого, кстати, происходит в Иерусалиме. Это великая книга. Мы с Женей подружились с тех пор, он ученик Лихачева, профессор, доктор наук филологических, большая умница. «Лавр» – второй его роман, роман-житие, который прославил его на весь мир. И там о времени очень много. О том, что времени нет. Скажем, один из героев, итальянец Амброджо, полагает, что «мы заперты во времени из-за слабости нашей». Еще фильм «Интерстеллар» Кристофера Нолана повлиял, его идея о замедлении времени, ну и опять-таки о том, что времени нет.

– Оттого ваш «кейптаунский» фильм наполнен флешфорвардами и флешбэками, и повествование в нем нелинейно: действие происходит в 1945-м – и полвека спустя, в 1996-м. Что значит для вас прием несуществующего, или продленного, или утраченного времени?

– Когда я писал сценарий, а писал я его 22 года назад, я, может быть, так глубоко не вникал, но потом понял, что какую-то ухватил мысль – именно в метафизическом смысле. А вообще история была про то, что три человека убили друг друга и каждый из них на самом деле думает, что убил, а все живы. И мне интересно было разобраться, как они теперь живут и кем они стали. И воспоминания у каждого из них свои. У одного – солнце, и эта сцена в солнце была снята, у другого – туман, и эта же сцена была снята в тумане, у третьего – ливень, и эта же сцена была снята в ливень. У каждого свое воспоминание. Такой вот привет Куросаве. В общем, есть некий сюжетный узор, в котором параллельные жизни трех персонажей переплетаются постоянно, да еще с отсылками в 45 год, и даже в 26-й... Поэтому фильм не все воспринимают.

– А что, зритель так любит линейное повествование?

– Да понимаете, молодой зритель уже спокойно относится к нелинейному. И как раз молодые фильм-то восприняли в большей массе неплохо. Я не хочу никого обижать, но люди, чуть-чуть что-то понимающие, читавшие что-то, смотревшие, интересующиеся жизнью в мире считывают очень многое в этом фильме. И для них это не проблема, способ рассказа нелинейный.

– Не хочу тоже никого обижать, но мне кажется, что «В Кейптаунском порту» –вообще какое-то нерусское кино...

– А меня как раз обвиняют в том, что оно очень русское и потому его не всегда западные фестивали берут.

– Правда? Ну, из русского здесь, на мой взгляд и слух, разве что феномен, который Марк Липовецкий и Биргит Боймерс назвали «Перформансы насилия». В книжке своей о важнейшем феномене русской культуры последних десятилетий, отражающей, собственно, состояние общества, где (цитирую) насилие – физическое, психологическое или дискурсивное – стало одной из основных форм социальной коммуникации, метанарративом, поглотив и подчинив себе все иные социальные языки. С другой стороны, насилие ведь и в американских фильмах встречается, и в европейских... У вас же это уникальный авторский язык.

– И ваше мнение достаточно уникально, спасибо вам за это. Я чаще сталкиваюсь с другим, когда отборщики фестивалей говорят: нам очень нравится кино, но оно не пойдет, потому что оно слишком русское. Наверное, потому, что оно про нас. И пусть часть фильма мы снимали в ЮАР, но все равно это кино про нас, про нашу страну, про наших людей.

– И про ангелов, поющих «Дубинушку». И про оружие в футлярах от музыкальных инструментов. И про роды в зале Эрмитажа, под «Данаей» Рембрандта.

– «Даная» Рембрандта была принципиальна, потому что в нее плеснули кислотой.

– «В Кейптаунском порту» ждал своего часа двадцать лет. Что происходило со сценарием за эти годы? Он старился, как хорошее вино? Наливался соками?..

– Знаете, я им болел, все время пытался куда-то пропихнуть, какие-то обстоятельства мешали, кризис мировой финансовый 2008 года, или смерть Олега Ивановича Янковского, который должен был играть одну из ролей... Всегда что-то такое происходило. Так вот, я им болел, но не скажу, что я им горел. Я не горел. У меня было чем заняться всегда, я снимал другие картины, все было достаточно сложно, не было средств, возможностей, потом его долго монтировали... Мы ведь четыре года делали фильм, 27 августа 2015 года начали первый день съемочный в Питере, в День кино, и ровно через четыре года в этот же день в Питере была премьера.

– Фильм ведь начался с вашего отца?

– Да, это правда. Хотя отец вообще не очень любил про войну рассказывать, говорил – это грязь, это мразь, больная эпоха. Он воевал во Вторую мировую и в Отечественную, участвовал в том числе в японской кампании, служил на Черноморском флоте, а потом в 1944 году их перебросили на Дальний Восток. Ему двадцати лет не было. Он в 1925 году, в декабре родился, представьте, мальчишка, 19 лет, а уже две войны. Окончил школу юнг на Соловках (я как раз сейчас про Соловки доделываю картину, про 27-й год) – ее называли «школой юнгов», как того требовали тогдашние правила орфографии. Ну так вот, мальчишкой он попал в такую передрягу: его остановили штрафники, которых прислали с Западного фронта, их было шесть человек – в фильме их двое, я по-своему сделал все это, – и он ни в кого не стрелял, потому что у него оружия не было. Я переосмыслил эту историю, но интенция, посыл был от отца, от того, как он мне это рассказал.

– Интересно, что началось всё с отца, а снимали вы фильм вместе с сыном.

– Со старшим сыном. Я думаю, что без него вряд ли бы справился до конца с этой картиной, потому что он, в отличие от меня, интроверт, но при этом очень упертый, очень понимающий и очень требовательный. Он даже снялся там в эпизоде, матроса сыграл в Кейптауне. Я с ним советуюсь, начиная с «Географа» («Географ глобус пропил» – предыдущий фильм режиссера), он мой главный советчик, мы и монтируем вместе, и снимаем. В «Географе» он был хлопушкой, ну и сам снял несколько сцен. И потом сериал был «Ладога» с Ксюшей Раппопорт, где он очень многое сделал, и над «Обителью» сейчас вместе работаем. Он пахарь, он вкалывает. У меня он режиссер второй группы, ему доверяют эпизоды снимать, придумываем что-то вместе. Хотя ему пора уже действовать самостоятельно, он уже готовый кинематографист. Не сынок, что называется.

– У вас вообще какой-то династический фильм получился: Пахана играют Арсений Робак / Александр Робак, Салажонка – Данил Стеклов / Владимир Стеклов...

– Да, там Стекловы оба, и внук и дед, и Александр Робак с Арсением, молодым артистом, очень перспективным, на мой взгляд. И дочка моя снялась там, когда ей было четыре года – помните, девочка с бантиком, крупный план – как раз во время родов в Эрмитаже, моя третья жена играет роженицу, а дочка смотрит на это.

– При этом там так всё звучит... И визуально, и акустически. Блатные песни – и Lacrimosa Моцарта. Песня «Аквариума» про 15 голых баб и дворовая баллада про 14 французских морячков... Кстати, лейтмотив фильма – это ведь перепев песни на идише «Бай мир бисту шейн»?

– Именно так, музыка Шолома Секунды из старого бруклинского мюзикла, ставшая шлягером на всех континентах, а слова Павла Гандельмана, ленинградского девятиклассника, сочинившего их в 1939 году. Он даже авторством не обладал за эту песню... Кстати, умер он не так давно, до девяноста с лишним лет дожил. Существует несколько вариантов этой песни, мы взяли один из них, Саша Скляр и Гарик Сукачев поют.

– Человек с тонким слухом почувствует, как сливаются в вашем кино кадр и звук. Вспомнилась сейчас сцена в лодке из картины «Географ глобус пропил»: беседа героев, плеск воды и звучание тувинского инструмента с жутким названием игил...

– Это тоже случайность была на самом деле, импровизация, придуманная на ходу. У одного из наших из звуковиков, который микрофон держит (микрофонщики называют их), был вот этот инструмент. И он в перерывах, в переездах тренькал на нем. Я спросил: что это у тебя такое, дай-ка посмотреть. И понял, что это вещь прекрасная, и предложил: давай снимем ее. И она точно легла в картину.

– Жанрово «В Кейптаунском порту» обозначен как «фильм-квест». А вы сами как его обозначаете?

– Я такого слова не знал, когда писал сценарий, когда снимал, потом уже его так назвали. Чтобы осовременить. По-моему, это трагикомедия. Там нет чистого жанра. Тот же Евгений Водолазкин, когда был в Питере на премьере, сказал: зал смеялся, а мне грустно, а мне страшно, ты же трагедию снял. Но там же юмор есть, говорю, а он: конечно, есть, но это же трагедия. Трагедия страны, трагедия времени. Конечно, трагедия. Но я без юмора не могу. Мне скучно.

– Постмодернистская ирония, не иначе.

– Не без этого, конечно. Как говорится, постмодернизм на службе традиции.

– Вообще как вы к этому слову относитесь?

– К постмодернизму? Нормально. Есть великие вещи, Барнс, к примеру. Забавно, что если вы откроете Википедию, чтобы прочесть про Эдуарда Лимонова (я по его произведениям снимал фильм «Русское»), то там написано, что жанр, в котором он работает, это постмодернизм. А у него постмодернизмом и не пахло никогда.

– Раз уж мы о постмодернизме, вернемся в эпоху цитат. Кейптаун – это рай на Земле, сказал когда-то Киплинг. С этим тоже связано название фильма, его тональность?

– Ну да, мой герой услышал цитату из Киплинга о том, что Кейптаун – это рай на Земле, и рванул туда. Это обыгрывается в фильме, фраза о том, что, побывав в Кейптауне, некуда больше стремиться. Вообще это сюжетная вещь, она повторяется два с половиной раза, как положено по драматургии, потому что именно тогда она заседает в голове зрителя. А мне надо было, чтобы она засела. Один раз мой сын ее произносит, кстати, а потом Даня Стеклов-младший.

– Процитирую вас еще. Если есть зло, значит, есть и добро, говорит один из ваших персонажей. А что из них перевешивает?

– Я не сразу это понял, говорит он, я много зла сотворил зла в жизни, пока не понял, что если есть зло, есть и добро. То есть если есть черное, обязательно есть и белое. Если есть белое, обязательно есть черное. Они всегда взаимодействуют. Вот представьте, что всё белое. Это рай. Действительно, рай. Тогда чего не будет? Не будет искусства, в первую очередь. Лютни одни останутся, и всё. Вот и парадокс. Мы стремимся жить по заветам, а это исключает зло... О Господи, люди головы ломали веками над этими вопросами, а мы хотим с вами за час их решить...

– Ну а если все-таки пофилософствовать: вот были мертвы, воскресли – а что дальше? Предопределена ли наша участь на этой Земле? Свобода выбора или фатум? Кто пишет нашу человеческую судьбу?

– Что касается свободы выбора, я думаю, что Господь нас не роботами создавал, и свободу выбора он, конечно, нам дал. И теперь он смотрит, что мы выберем, вот и все. Как мы живем. Потому это и Моисея заповеди, и в Новом завете тоже эти заповеди, несколько модернизированные в Нагорной проповеди. Десять заповедей на самом деле – это определяющие десять сюжетов. Их же больше нет, все крутится вокруг этих десяти. Что Моисей сказал, что Христос повторил. Вот и все.

– Получается, за нас кто-то уже все написал, и надо себе только один из сюжетов выбрать? Сюжет собственной жизни?

– Ну нет, наш сюжет может меняться. Вот тут как раз наша свобода выбора и проявляется. Потому что-то нам дается как испытание. Я человек верующий, мне атеистов искренне жаль. Я не воюю против них, и с хоругвями не хожу, но мне просто искренне жаль, что люди что-то воспринимают как мрак, а это свет.

– Историю придумали люди, чтобы форматировать реальность, говорит один из героев «В Кейптаунском порту». Свои прежние истории вы снимали в формате придуманных кем-то реальностей – там уже была чья-то литературная основа...

– Ну, я считаюсь в стране главным экранизатором (смеется).

– А вот в Кейптаунском порту – ваша собственная литература.

– Да, это оригинальный сценарий. Я вообще мечтал им когда-то дебютировать. Поскольку написал в 1997 году. А в 1998-м принес его Сергею Михайловичу Сельянову и Балабанову Лёше, им понравилась моя короткометражка студенческая, так вот, они прочли и сказали: старик, а подешевле ты чего-нибудь не мог принести? Конечно, они меня не запустили, потому что по 1998 году это было запредельно дорого. Сегодня технологии помогли его снять во многом, тогда-то их не было.

– ...И там, в вашей литературе, кто-то пишет свою пьесу, а кто-то мечтает сыграть Отелло.

– Этого требует еще и сюжет, чтобы объяснить какие-то вещи. Как жил человек. Один стал писателем, драматургом известным, хотя все лучшее написал в первой своей книге, после того события; и потом 50 лет писал, чего изволите. А потом он опять садится писать... но это уже спойлер.

– В каждом ли из ваших персонажей живет ваше alter ego?

– Ну конечно, а как же иначе? Во всех, и в положительных, и в отрицательных, и в женщинах, и в мужчинах, и в детях, и в собаках. То есть независимо от гендера, возраста или характера. Если ты это пропускаешь через себя, если вживаешься в персонажа, ты всегда в нем проявляешься. Иногда персонаж тебя за собой уводит – ты задумал одно, а получилось другое. Но ты все равно в нем. Если просто профессионально работу свою выполнять, это будет хорошо, но холодно. С холодным носом, я думаю, нельзя делать кино.

– Ну а если это, скажем, географ Служкин в исполнении Хабенского, к которому цепляется столько аллюзий? Вялый интеллигент, неспособный к нонконформизму, который на подлость отвечает свинством? Он вам антипатичен?

– Нет, я его люблю. И я вам объясню, почему. Этот герой вообще-то и в мировом участвует контексте, но больше все-таки из русской литературы. Почему во всем мире любят Чехова и Достоевского в первую очередь, ну и еще Толстого? Потому что это квинтэссенция того, что принесла в мир Россия, ее литература и искусство. Людей душевно одаренных, духовно. Он же, Служкин, свои корни от Достоевского, от Гончарова, от Гоголя берет. И новейшие там уже, Вампилов с его Зиловым, и «Полеты во сне и наяву». Меня как-то спросили на пресс-конференции, помню, на Кинотавре: сцена на качелях, она же похожа на сцену финальную «Полетов», только у вас она в середине фильма, а там в конце, зачем вы это сделали? Я ответил: ведь Служкин же это все видел. Он же этот фильм смотрел. А поскольку мы все живем в постмодернистское время, и мы все равно все цитируем, и мы сами напичканы цитатами, это непроизвольно даже получается. Он не мог не вспомнить о фильме, наверное, это у него в крови уже. Интеллигентный человек не мог этот фильм не смотреть, правильно?.. Так что Служкин для меня – это боль, но я его люблю.

– Он, конечно, типично русский персонаж. Но если вдуматься, в русской литературе – сплошные лишние люди, или Раскольниковы, или Рахметовы, и нет никого положительного, кроме трех богатырей...

– Служкин, безусловно, не «маленький человек», не лишний, даже не идиот. Скорее, он шут гороховый, юродивый, через которого просвечивают наши грехи. Это заслуга Алексея Иванова, автора романа, он этого персонажа, Служкина, вывел и совместил его со всеми, а мы не дали этому раствориться в фильме, на экране.

– А что обычно остается? Вы пишете сценарий построчно, или поверх книжного текста, и как драматургия кинематографическая взаимодействует с книгой? Это же разные медиумы?

– Иногда кажется, что книгу легче экранизировать, то есть сценарий по ней написать. С одной стороны, да, у тебя уже есть как минимум сюжет, тебе не надо его выдумывать. Но в процессе все равно ты сталкиваешься с несоответствием того, что было в книге, с тем, что у тебя получается в сценарии. Это ни плюс, ни минус ни сценария, ни книги, просто это суть разные направления, литература и киноискусство. Литература дает вам возможность представить самому персонажа, события домыслить. Хорошее кино может заставить домыслить, но представлять я вам буду, не вы. Я вам уже покажу, к примеру, Хабенского, которому 40 лет, а не 27, как в романе. И это уже моя воля, мое насилие.

– По Первому каналу идет сейчас промо-ролик вашего нового фильма «Обитель» по Захару Прилепину, с пометкой «скоро»...

– В 2020 году он должен выйти. Может, и полнометражная версия. Действие все на Соловках происходит.

– Вы уже упоминали Соловки; что они значат в вашем восприятии?

– Это место силы, прежде всего. На меня оно сразу повлияло. Когда я впервые прилетел на Соловки, там произошло – это нельзя назвать чудом, но как-то это было симптоматично. Только я сошел с самолета на соловецкую землю – мы из Архангельска летели, надо было позвонить маме и жене, сообщить, что я жив-здоров, – у меня с телефона слетели все буквы, остались только цифры. Мистика... Еще есть такое название: русский Ватикан. Валаам называют русским Ватиканом, и Соловки. Ну так вот, в 2011 году мы впервые свозили туда Прилепина, и он после этого написал роман.

– То есть вы инициировали этот роман, получается?

– Ну да. Но сам его я написать не мог. Когда мне предложили тему Соловков, я сказал: это меня волнует очень, но у меня просто нет времени сидеть в архивах, а клюкву писать не хочется. Поэтому я позвонил Захару, он поначалу отказался, но через два дня перезвонил и сказал: да. Ну вот, слетали на Соловки, и через три года был готов роман. Валера Тодоровский выступил продюсером, а я это снял.

– Вы ведь преподаете в Школе кино и телевидения «Индустрия» Федора Бондарчука. Кому-либо из студентов удалось вас удивить?

– Я преподаю как приглашенный педагог. Иногда сижу на экзаменах вступительных, когда выдается свободное время. Мне интересно общаться с ребятами молодыми, там есть очень талантливые ребята. А удивить – может, на уровне короткометражек. Сказать, что после этого поменялся мой мир, я пока не могу.

– Вам самому какое кино ближе: европейское или голливудское?

– Скорее, не голливудское, а американское. Если Голливуд брать, то это Нолан, Пол Андерсон, Вуди Аллен. Это все-таки авторское кино. И Коппола со всеми его блокбастерами – тоже авторское кино. Вот этому нам надо учиться: совмещать зрелищность с непустым высказыванием, не с пустыми стрелялками и морализаторством. Кристофер Нолан, я считаю, сегодня лучший режиссер в мире. А так я очень Бунюэля люблю. 

– А у меня, знаете ли, был один любимый режиссер, Джим Джармуш. До того как я посмотрела ваше кино. Теперь у меня два любимых режиссера, Александр Велединский и Джим Джармуш. Случилось это в 2013 году, когда в Тель-Авиве показали «Географа».

– Да, я тогда впервые в Израиль прилетел, из промозглого Парижа. Приехал из этого холода, а у вас море 23 градуса – теплейшая вода. И сразу купаться, хотя местные мне сказали, что в ноябре уже не купаются. Как же так, я в Одессе в 14 градусов купался! Вот сейчас тоже приезжаю в ноябре, может, привезу с собой жену и девчонок, хочу их в Иерусалим свозить. У меня самые мощные впечатления последних лет – не от искусства, а именно от географических мест: это Иерусалим, Столовая гора в Кейптауне и Ниагарский водопад со стороны Канады. Они меня прямо накрыли, навсегда. Оттого и фильм начинается с танца на этой горе, там Анфиса Черных танцует и парень темнокожий из местных.

– Скажите, а что для вас главное: пробудить мысли о большом и высоком у зрителя, рассмешить его, напугать его?..

– Я все время цитирую Гете в этом смысле: когда его спросили, для чего вы пишете, он ответил: чтобы смягчать нравы. То есть я, конечно, понимаю, что не изменю мир, и вообще никто из нас еще не изменил мир, наверное. Но в целом, когда собирается много такого – кино, литература, живопись, театр – это заставляет мир меняться. То есть где-то капелька моих картин останется, наверное.

P.S.  Встреча израильских киноманов с Александром Велединским и показ его фильма «В Кейптаунском порту» состоится в субботу, 16 ноября в 21:00 в зале «Бейт а-Хаяль» в Тель-Авиве – в рамках киномарафона «MAVO CINEMA TALK 2019 – «ОКНО В ЕВРОПУ». Подробности и заказ билетов здесь.


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2019
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson