home
Что посмотреть

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Сурия Садекова: «Самая главная история в творчестве Сутина – это пограничное состояние жизни и смерти»

31.10.2019Маша Хинич

Сурия Садекова – куратор Пушкинского музея в Москве, заведующая отделом образовательно-выставочных проектов ГМИИ им. Пушкина – о предстоящей выставке в Музее искусств Эйн-Харод, посвященной Хаиму Сутину, о копировании как размышлении, о перфекционизме и об иудаизме как литературной религии

              Сурия Садекова. Фото: © Людмила Волкова 

 Сурия, мы уже знаем, что на выставке Хаима Сутина в Израиле, долгожданной, уже вызывающей ажиотаж, не будет работ, которые показывались два года назад в Музее имени Пушкина в Москве. Не будет также работ, которые экспонировались в прошлом году в Еврейском музее в Нью-Йорке – 32 картины, в основном натюрморты. Так что же будет?

– Во-первых, одна работа из тех, что выставлялись в Нью-Йорке, будет и в Эйн-Харод. Причем в Нью-Йорке на выставке были не те работы, которые мы видели в Москве. Дело в том, что мы готовили московскую выставку совместно с парижским Musée d'Orsay. Картины Сутина хранятся в Musée de l'Orangerie, который является частью d'Orsay, и это самое большое в Европе собрание работ Хаима Сутина, которые имеются и в Музее современного искусства в Париже, в центре Помпиду, откуда мы тоже получали работы. Вторая половина работ московской выставки –  из частных российских собраний. В России много коллекционеров, среди которых Вячеслав Кантор и еще один собиратель искусства, который пожелал остаться анонимным. Это два очень мощных коллекционера, и многие лучшие вещи Сутина находятся в двух этих российских собраниях.

Из США, где давно существует особый интерес и особые отношения с искусством и творчеством Сутина, Пушкинский музей работ не получал в силу того, что сейчас между Россией и Америкой возникли сложные межмузейные отношения. И на сегодняшний день, в связи с историей с библиотекой Шнеерсона, эти отношения прерваны.

         

                 Хаим Сутин. Фото: Александр Ройзман

– Музейные отношения оказались заложниками политических игроков?

– История с библиотекой Шнеерсона, безусловно, политическая. К сожалению, согласно решению, вынесенному Нью-Йоркским судом, любые произведения искусства из России, которые окажутся на территории США, будут арестованы в пользу библиотеки Шнеерсона. Соответственно, мы не можем вывозить в США наши экспонаты, и не можем ничего получать в обмен оттуда. Поэтому весь межмузейный обмен стал  чисто теоретическим. Мы приглашаем специалистов читать лекции, ездим в Штаты для участия в международных конференциях, но картины не путешествуют.

Когда мы задумали выставку Сутина в Израиле, я сразу связалась с моими коллегами в l'Orangerie с просьбой предоставить работы. Не все 30 работ, что практически нереально и что музей делал только один раз в связи с выставкой для Пушкинского музея. Мы просили одну-две работы, но, к сожалению, парижский музей не был готов к такого рода сотрудничеству с израильским музеем.

– Мне отсюда, из Израиля, это не удивительно…

– Кантор тоже не смог предоставить картины Сутина из своей коллекции, где есть совершенно потрясающие работы – к примеру, «Женщина, входящая в воду», хрестоматийная работа Сутина, и «Красная лестница в Кань». Дело в том, что Вячеслав  Кантор собирается показать свою коллекцию в Тель-Авивском музее искусств: этим и объясняется его неготовность предоставить работы для экспозиции в других израильских музеях. В Тель-Авиве же пройдет масштабная выставка, подобная той, которая проходила в Пушкинском музее в 2013 году, но с тех пор Кантор значительно пополнил свое собрание – одно из интереснейших современных российских собраний художников еврейского происхождения. Сначала это были только русские мастера, теперь же география сильно расширилась.

Так что когда я приехала в первый раз в Израиль, поскольку ко мне обратились «по следам» выставки в Пушкинском музее, и встретилась с директором и главным куратором музея в Эйн-Харод Янивом Шапиро, и мы начали вместе изучать, какие работы Сутина есть в израильских музеях. Оказалось, что эти картины чрезвычайно интересные, а Сутин – художник такого рода, что для того, чтобы понять его творчество, количество значения имеет, главное качество. Поэтому с малым количеством работ можно сделать интереснейшую экспозицию. Звучит парадоксально, но это так.

Chaim Soutine, Rue de Chgnes-Sur-Mer, 1923-1924, oil on canvas. Hecht Museum, University of Haifa Collection. Photo © Shai Levi

– Вы хотите сказать, что каждая его картина настолько емкая, что вмещает все характерные особенности его творчества?

– Да. Каталог-резоне творчества Хаима Сутина – это два огромных тома, и в настоящее время готовится к изданию третий. Сутин доводил каждую свою работу до идеала, его перфекционизм достигал невероятных высот, до такой степени, что коллекционеры, которые покупали у него картины, позже не пускали его к себе домой. Потому что в ту секунду, когда он видел свою законченную работу, висевшую на стене, он тут же находил в ней недостатки и предлагал ее переделать. И после этого возвращал совсем не ту картину, которую коллекционер приобретал. Поэтому существует так много сутинских полотен. Например, Институт искусства Курто (Courtauld Institute of Art – институт истории искусства в составе Лондонского университета – М.Х.) одновременно с Пушкинским музеем сделал выставку порядка тридцати картин – сутинские портреты в униформе. Это отдельная ветвь его творчества.

Чтобы понять этого художника, нужно увидеть работы знаковые, те, которые отражают его суть, его взгляд на жизнь. А самая главная история в сутинском творчестве – это, конечно, пограничное состояние жизни и смерти. Как только вы находите определенное количество работ, которые передают это состояние, можно считать, что выставка Сутина состоялась. И то, что мы нашли в израильских музеях, помогает понять, кто такой Сутин, как он работал, позволяет понять его философию. На выставке в Эйн-Харод будет представлен его «Натюрморт с гладиолусами» из частной израильской коллекции, будут портреты, что очень важно, и, конечно, будут работы из музеев Хайфы, Тель-Авива и Иерусалима. Работы очень сильные, позволяющие увидеть и понять суть художника.

– Художника европейского или еврейского?

– Когда я занималась выставкой Сутина в Пушкинском музее, мы бесконечно долго вели разговоры с французскими коллегами о том, кто же такой Сутин – европейский художник, русский, французский, еврейский? И каждый остался при своем мнении. Потому что для французов он художник не французский однозначно. При этом им очень сложно провести границу между еврейским и русским художником. А для меня Хаим Сутин – это французский художник еврейского происхождения. Безусловно, его рождение и детство, проведенное в местечке, его воспитание в еврейской ортодоксальной семье, его язык не могли не повлиять на его становление. Мы все родом из детства, и Сутин тоже из детства. Он никогда не был в Москве, никогда не был в Петербурге, он плохо говорил по-русски, не впитал в себя русскую культуру. Он оказался в русской среде только в Париже (не считая короткого пребывания в Вильнюсе, где начал общаться с русскими художниками). И для него русская культура была такой же благоприобретенной, как и французская культура.

Chaim Soutine, Landscape of Montmartre, 1919 oil on canvas. Tel Aviv Museum of Art Collection. Photo by Margarita Perlin

– Как воспринимают национальную принадлежность Сутина ваши израильские коллеги?

– Это парадоксально, но в Израиле мы эту тему не обсуждали, а вот  когда начали вырабатывать с Янивом Шапиро концепцию выставки, то сразу появилась идея соединить  ее с израильским современным искусством, и эта концепция показалась мне абсолютно органичной. Для меня, например, очень интересна фигура Хаима Атара. Мы немного отойдем от фигуры Сутина  и покажем на выставке историю самого музея, роль музея в процессе формирования общества и личности. Меня потрясла фигура Хаима Атара: молодой еврейский мальчик, оказавшийся в Эрец-Исраэль, пытавшийся построить кибуц и стоявший у истоков кибуцного движения. Он интересовался искусством, а ведь он родился в Западной Украине, где не было богатой музейной жизни и совершенно очевидно, что у него не было возможности посещать музеи…

– В Эрец-Исраэль он попал, минуя Европу.

– Тем не менее, в начале 1930-х годов ему было безумно интересно, что происходит в Париже, тогдашней культурной столице. Хаим Атар изучал галереи, знакомился с художниками и вернулся с идеей, что даже маленькое общество, коммуна, кибуц, не могут развиваться без музея. Атар приехал из Франции, пропитанный духом коллекционерства, и смог убедить своих соотечественников организовать музей. Конечно, общество может развиваться и без музея, но чисто «физиологически», а в духовном плане без музея общество не может строиться. Мне кажется, в данном случае у Хаима Атара возникло мышление «государственника» – человека, думающего на много поколений вперед. Размышляющего о том, как передать память через искусство, как структурировать музей, как привлечь художников. Я дважды была в Эйн-Хароде, и мне крайне интересна интеллектуальная жизнь в этом кибуце.

– Интеллектуальная жизнь, зародившаяся в 1930-е годы и идущая в том направлении, которое предугадал Хаим Атар.

– Совершенно верно. Хаим Сутин тоже был связан с музеями. Приехав в Париж, он поступил в школу изящных искусств, которую быстро забросил. Его обучение проходило в музеях.

        

Chaim Soutine, Self-Portrait, oil on canvas. Tel Aviv Museum of Art Collection. Photo by Margarita Perlin

– Известно, что он копировал работы известных мастеров.

– Не копировал, а размышлял над ними. Единственное, что он пытался копировать, но у него ничего не получилось, это «Еврейская невеста» Рембрандта в Рейксмюсеуме в Амстердаме. То, что нам кажется копированием, было размышлением. Сутин пытался постичь суть вещей. К примеру, на «Натюрморте с рыбой» у Жан-Батиста Шардена есть кошка, а у Сутина кошки нет: его картина жестче, в ней проявляется неизмеримо больше философии. Кошка у Шардена говорит о том, что художник писал бытовую сцену. Отсутствие этой кошки и только что разделанная рыба на картине Сутина приводят к совершенно другому восприятию. Уходит повседневная часть. Поэтому назвать это копированием невозможно, это совершенно другое видение.

– Итак, на выставке в Эйн-Харод будут картины Сутина из собраний израильских музеев и из частных собраний, как израильских, так и из российского собрания, которое находится в Лондоне, и частных американских. Откуда возникло особое отношение к Сутину у американских ценителей искусства?

– Здесь безусловную роль сыграл Альфред Барнс, американский коллекционер, который и открыл Сутина для публики. Он приехал в очередной раз во Францию в 1923 году, уже будучи коллекционером со сформированными вкусами. В 1912 году он посещал Париж по примеру семьи американских коллекционеров Гертруды и Лео Штайнов, российских меценатов Морозова и Щукина, и мечтал, так же, как и они, открыть «своего» художника, ему хотелось сыграть свою роль в истории искусства. Благодаря Полю Гийому, галеристу, который был его консультантом, и произошла встреча Барнса с Сутиным. Когда Барнс увидел работы Сутина, то он воскликнул: вот тот художник, которого я искал всю жизнь! Это такой апокриф. Вообще все, что мы знаем о Сутине, это в основном апокрифы, документов практически не осталось, поэтому все это собирается по крупицам из воспоминаний современников. У нас есть только воспоминания, мы их цитируем, и поскольку это единственные документальные сведения о Сутине, мы должны верить этим воспоминаниям.

– Потому что больше нечему верить?

– Именно так. В тот свой приезд Барнс купил 50 работ Сутина, и вместе с Полем Гийомом они организовали выставку новых приобретений Барнса сначала в Париже, но там были и работы Сезанна, других французских художников… Именно на той выставке публика увидела в изобилии работы Сутина. А затем Барнс, забрав с собой в Америку все свои приобретения, устроил в 1923 году большую выставку в Филадельфийском музее. Тогда уже и американская публика, и коллекционеры узнали о существовании Хаима Сутина. У Барнса не сложились отношения с Филадельфийским музеем искусства, и он открыл собственный музей – Фонд Барнса. Конечно, Барнс был своеобразным коллекционером: согласно завещанию, экспонаты его коллекции не могут путешествовать, развешены они должны быть только так, как он сам их когда-то развесил и т.д.

Это интересный юридический казус: с одной стороны, его Фонд должен развиваться, с другой, картины никогда не должны покидать стены музея. Тем не менее, попечительский совет нашел юридические лазейки, и музей Барнса переехал в Филадельфию. Было построено здание, где полностью воссоздали внутреннюю планировку прежнего музея, увеличив пространство на десять процентов. Но все это было десятилетиями позже. А  тогда, после экспозиции в Филадельфийском музее, коллекция Барнса начала путешествовать по разным городам. Так Сутина узнали в Америке...

Надо отметить, что и Поль Гийом был невероятно активен на американском рынке, и приобретения Барнса помогли и ему начать продвигать Сутина в американских галереях, с которыми он сотрудничал. Среди прочих, творчество Сутина пропагандировала  известная галерея Valentine Gallery, одна из крупнейших в то время в Нью-Йорке, представлявшая также Пикассо и Матисса. При жизни Сутина его выставки в Америке проходили повсеместно во всей стране. Ни одна экспозиция, посвященная современному французскому искусству не обходилась без работ Пикассо, Матисса и Сутина, стоявшего с ними в одном ряду. Другое дело, что после смерти у Сутина не осталось наследников, его продвижением некому было заниматься, хотя в Америке уже в 1950 году, через семь лет после смерти художника, в МОМА состоялась первая ретроспективная выставка Сутина.

Chaim Soutine, Path in Forest with Two Children, first half of the 20th century, oil on canvas.  Hecht Museum, University of Haifa Collection. Photo by Shai Levi

– Хаим Сутин стоял в одной шеренге с Пикассо и Матиссом, а позже был не то что забыт, но как-то слегка отодвинут на второй план. Можно ли сказать, что благодаря выставкам последних лет он вновь встал с ними в один ряд?

– К сожалению, нет. Его не забывали, и выставок после его смерти было довольно много, но, тем не менее, здесь сыграло роль то, что сегодня называют пиаром. Сутин был грандиозным художником, но сложным человеком, и если мы изучим биографии Пикассо и Матисса, то убедимся, что и тот, и другой очень тщательно занимались своей карьерой, выстраивая отношения и с галеристами,  и с коллекционерами. Пикассо, к тому же, очень долго жил. Творчеством Матисса и при жизни, и после его смерти занимались его дети. После кончины художников были созданы фонды, которые управляют их творческим наследием. Не надо сбрасывать со счетов и роль художественного рынка. У Сутина, в силу его сложного характера, в силу того, что каждый из маршанов, занимавшихся его творчеством, рано уходил из жизни (Зборовский умер в 1931-м, в 1934-м – Поль Гийом,  галерея Valentine закончила свое существование в 1948 году) и  того, что у него не было детей (официально он был бездетен, свою дочь Эме он никогда не признавал), не было никого, кто бы занимался его карьерой. Безусловно, была Мадлен Кастен (известный французский декоратор и антиквар – М.Х.), которая всегда публично заявляла, что она не галерист, но, тем не менее, известно, что она представляла интересы Сутина и продавала его картины. Но она не вела галерейную деятельность, целью которой является пропаганда художника: настоящая галерея – это не только коммерция. Не существовало также музеев (за исключением фонда Барнса), в которых бы было большое собрание работ Сутина.

Когда мы говорим о музее Оранжери, то важно помнить, что собрание картин перешло к музею от вдовы Поля Гийома только в конце 1960-х годов. Про Доменику, как ее называл Поль Гийом, его вдову, похоронившую двух мужей, можно рассказать отдельную длинную историю. Дама она была специфическая, был раскрыт ее заговор с целью убить собственного сына, чтобы лишить его наследства. Потом выяснилось, что этот ребенок был не ее, а куплен ею с целью удержать Поля Гийома. Настоящий детектив. Чтобы замять это слишком громкое дело, французы практически тайно договорились с ней так, что она не была осуждена за покушение на убийство, поскольку все остались живы и здоровы. Цена ее свободы была куплена тем, что она завещала всю свою коллекцию французскому музею. Так возник музей l'Orangerie, и только тогда, в конце 1960-х годов, появилась самая крупная в Европе музейная коллекция произведений Сутина.

– Почему же французские музеи не покупали работы Сутина при его жизни?

– Потому, что они не считали и не считают его французским художником. Он приехал из России, для них он – русский художник. Хотя вкус Сутина, его манера писать были воспитаны в залах Лувра. Совершенно очевидно влияние на него не только Рембрандта, о котором он всегда говорил, но и, скажем, хоть это и парадоксально, влияние Пуссена, с его холодностью, выстроенной композицией. О Шардене я  уже упоминала. Если вы идете по Лувру и смотрите на постоянную коллекцию с точки зрения Сутина, вам становится совершенно очевидно и понятно его творчество. Вы находите сюжеты, композиционные решения, детали. Оттуда же идет влияние Курбе, поскольку в эпоху Сутина Курбе был выставлен в Лувре.

           Сурия Садекова. Фото: Людмила Волкова 

– У каждой картины есть своя история. Есть ли такие истории у «израильских» картин Сутина?

– Эти картины попали в израильские музеи от частных коллекционеров, все это – подарки. Я практически уверена в том, что одна из работ – это портрет Мадлен Кастен, хотя она так не атрибутируется. Мадлен был его патронессой, Сутин многие годы проводил в ее имении под Шартром. 

Через работы – натюрморты, пейзажи, портреты, которые будут представлены в Эйн-Харод, мы можем проследить всю биографию Сутина, все этапы его творчества. Сутин писал, как дышал, если можно сказать таким банальным образом. Он писал все время, для него это было его сущностью. Он был необыкновенно плодовит, оставил сотни работ... В его каталоге-резоне сейчас описаны более 600 работ. Пейзажи он не любил, это был вынужденный жанр, а вот портреты были одной из важнейших частей его жизни. А натюрморты – совершенно философской историей, никакого отношения не имевшей к бытовой стороне, к голландской, фламандской, буржуазно-украшательской.

– Сурия, вы рассказываете о Сутине, как о близком родственнике, как об отце и о сыне одновременно. Как у вас самой родилось такое отношение к этому художнику? Почему он вам так близок?

– Невероятно близок. Я понимаю всю его сложность, я прочитала огромное количество книг о нем, и мне кажется, я прожила с ним жизнь. Он мне близок своей творческой сущностью; тем, что жил ради искусства, и для него ничего не существовало, кроме искусства. Он интересен мне, как художник, глубоко размышляющий. Есть люди, которые сложны для самих себя. Сутин, при его невероятно сложной жизни, был человеком чрезвычайно тонкой организации, с любовью к книгам, к музыке. Мне кажется, если бы он не был художником, он был бы писателем. Каждая его работа – это философское и литературное произведение тоже. Он пропускал через себя все, что видел, слышал и читал. Мне близок его стиль жизни и его самоотверженность в искусстве. Для него не было ничего, кроме искусства. Меня потрясает его абсолютная цельность. Он не разбрасывался ни на что. Он даже не любил присутствовать на своих вернисажах, что сыграло с ним злую шутку, потому что, если мы перейдем на экономический язык, произведения Пикассо покупают за сотни миллионов евро, а сутинские вещи только сейчас начинают приобретать материальную ценность. Хотя он не был бедным художником: с тех пор, как его купил Барнс, он был востребован коллекционерами. И, когда я говорю, что он стоял рядом с Пикассо и Матиссом, то я имею в виду, что и в финансовом смысле в то время он стоял в одном ряду с Пикассо и Матиссом. Он при жизни был дорогим художником. Его творчество развеивает миф о том, что художник должен быть бедным, а слава приходит только после смерти.

– То есть голодным он не был, как кажется многим...

– Голодным он был до 1923 года, пока не появился Барнс. А потом у него была вполне благополучная, прекрасная жизнь, он заказывал себе батистовые рубашки, шил обувь на заказ. В нем вдруг проснулся невероятный дендизм. И для него было очень важно, как он выглядел, что он носил, у него был тонкий изысканный вкус. Он не был лишен радостей материальной жизни, но его сосредоточенность на искусстве для него была важнее всего. И его нежелание вести светский образ жизни привело к тому, что нет документов, свидетельств. Но сейчас музей l'Orangerie вместе с фондом Барнса готовят большую выставку о Сутине и американской абстракции, поскольку его еще полагают родоначальником американской абстракции, и это совершенно небезосновательно. Все многочисленные выставки его работ в США, о которых я упоминала, влияли на формирование американских художников нового поколения.

            

Chaim Soutine, Blue Gladiolas, Les Glaieuls, 1919, Oil on canvas. Shmuel Tatz Collection

– Как вы оцениваете влияние Сутина на израильских художников? Вы сказали, что в ваших разговорах с Янивом Шапиро сразу возникла идея соединить выставку Сутина с выставкой израильской живописи и работами Хаима Атара, основателя музея.

– Конечно, Хаим Атар не может сравниться по своему художественному уровню с Сутиным. Но ведь Хаим Атар привез в Израиль понимание важности искусства. Хаим Атар, конечно, писал работы «под Сутина» и не скрывал этого. Есть несколько сильных и интересных его работ, они столь же наполнены эмоционально, как и сутинские полотна. Атар не достиг той художественной изысканности и невероятного мастерства, которое есть у Сутина, но их экспрессию можно сравнить.

Когда мы говорим о влиянии художников, мы говорим не о копировании, а о формировании мировоззрения. Картины Сутина сформировали именно мировоззрение израильских художников. А выбор их работ невероятно точно провела куратор Тель-Авивского музея искусств Бат-Шева Гольдман-Ида, уловившая суть выставки, сутинскую линию в полотнах, которые она отобрала для Эйн-Харод.

– Причем работ  нескольких поколений художников.

– Именно так. И еще: любая религия влияет на искусство, хотя иудаизм в буквальном смысле не присутствует на полотнах Сутина. Мальчиком его много раз наказывали за любовь к рисованию – мать поддерживала его искания, отец же был резко против. Сутин преодолел традицию, но воспитание и корни все равно не могут никуда уйти, и поэтому я полагаю, что Сутин был очень «литературный» художник.

– И очень вербальный.

– Да.  Для меня иудаизм – литературная религия. Слово в ней преобладает, она заставляет о многом размышлять, в иудаизме множество сюжетов о рождении и смерти, о побеждающей жизни. Они повлияли и на сознание израильских художников, даже если они являются агностиками, если они не следуют традиции. Сутин при этом же еще и создал новое живописное направление. Я бы его назвала «нарративной абстракцией», как ни странно. Он, будучи на первый взгляд фигуративным, не зря считается родоначальником американской абстракции. Но его нарративность не сюжетная, а абстрактная, талмудическая. Добавьте сюда его гипертрофированную эмоциональность. И эти две составляющие – нарративность, философичность, а с другой стороны – абстрактное мышление, и есть, как мне кажется, истоки израильского искусства.

Chaim Soutine, Village Square at Ceret, 1920, Oil on canvas. Bequest of Sidney Bernstein, London. Permanent loan from The Jerusalem Foundation, Israel Museum. Photo by Avshalom Avital

P.S. Выставка «Душа нараспашку: Хаим Сутин и израильское искусство» откроется 9 ноября в Музее искусств Эйн-Харод

Фотографии предоставлены музеем искусств «Мишкан ле-Оманут» в кибуце Эйн-Харод


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2019
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson