home
Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Иван Вырыпаев: «Воспринимать мат может только культурный человек, а некультурный им просто матерится…»

13.02.2020Маша Хинич

Спектакль «Пьяные», поставленный в БДТ в 2015 году и получивший «Золотую маску» и спецприз жюри в 2016-м, основан на пьесе одного из ведущих русскоязычных драматургов нового поколения Ивана Вырыпаева. Этим спектаклем открывается через неделю фестиваль нового русского искусства M.ART  в Тель-Авиве. О том, что каждый из нас может научиться не бояться жить, любить, прощать, менять себя и мир вокруг, рассказывает драматург Иван Вырыпаев, объясняя попутно, что алкоголь тут ни при чем, ибо пьеса-то суфийская

– Иван, в сети опубликовано множество интервью с вами – десятки, а то и сотни. Вопросы вам задают больше философские, общего плана, неконкретные. Никто не спрашивает «а почему так в той пьесе?» или «почему не так в этом спектакле?». Из нашей далекой от Европы азиатской провинции, где спектакли по вашим пьесам – редкость, я спрошу: а почему все так неконкретно, вокруг да около в вашей драматургии?

– Потому, что тема ведь у меня всегда одна и та же, и говорю я одно и то же. Я не звезда, скандалов вокруг меня никаких нет, поэтому непонятно, что спрашивать.

 – Как раз понятно. Скоро в Тель-Авиве будет показан спектакль БДТ по вашей пьесе «Пьяные». Пьесе совсем не конкретной, практически бессюжетной, главный вопрос которой более чем общий: «зачем мы живем?». Конкретный вопрос об общей проблеме; вопрос свойственный, скорее, литературе. С этого и начнем: когда вы пишете, что вы создаете – литературное произведение или пьесу для театра, про которую вы уверены, что она будет поставлена?

– Я пишу для театра, для сцены, более того – чаще всего я пишу для специфической сценической площадки.

– И для конкретных актеров?

– Да, очень часто. Мне делают заказы, а потом уже пьеса приобретает свою судьбу, ставится по всему миру. «Пьяные» были написаны для театра в Дюссельдорфе, где мне предложили не тему, а просто попросили написать пьесу. Иногда бывает, что меня просят, к примеру, ограничиться пятью актерами, или учесть какие-то технические моменты. В случае с «Пьяными» в Дюссельдорфе этим «моментом» стала огромная сцена и очень вытянутый в длину зал на 900 мест. Я, как правило, прихожу в зал, в театр, для которого пишу, на какой-нибудь спектакль. Я приехал в Дюссельдорф, пришел в театр, там давали «Гамлета». А я всегда стараюсь сесть подальше, и вот увидел, как далеко мааааленькие какие-то человечки разговаривают. Так что мне оставалось придумать, как сделать так, чтобы актеров было слышно без микрофона. И там, прямо в зале, ко мне пришло озарение: они должны быть пьяными! Они должны кричать! Я про это забыл и ушел. А потом когда начал писать эту пьесу – «Пьяные» – у себя дома в Польше, то вспомнил это ощущение.

Или, к примеру, пьеса «Волнение», которую специально для Алисы Бруновны Фрейндлих мне предложила написать ее семья. Я учел в ней буквально всё. Продюсер попросил меня, чтобы спектакль шел час и пятнадцать минут. А в середине Алисы Бруновна должна уйти на десять минут со сцены, и это условие мной тоже выполнено. История драматургов в этом и заключается – учитывать всё. Так было и во времена Шекспира, Мольера, Островского… Для меня драматургия – это очень конкретная вещь.

 – Ваши пьесы говорят о чем-то очень общем, и в то же время они как драматическое действие – точны и конкретны. Замечательное сочетание.

– Потому что по образованию я и режиссер, и актер. Пьеса – это действие, я создаю действие, я думаю про действие, актеру должно быть удобно играть это действие. Конечно, есть такая неприятность в современном театре, как режиссер, который мне мешает. Они – режиссеры – не умеют ставить пьесы, но, конечно, изначально пьесы предназначены для актеров. Актер и есть проводник драматургии, и, если мы возьмем тексты Мольера или Шекспира, то поймем, что эти, столь характерные для эпохи елизаветинского театра пьесы, прежде всего, «игровые». Театр – это ведь достаточно примитивная вещь, там громко говорят, там не может быть такого диалога, как в литературе или в кино, там нужно говорить с посылом. То, что актер говорит с посылом, тоже изначально закладывается в текст.

           

 – Вы строите ваши тексты по некоторым наработанными вами за годы творчества  «кирпичикам». Но в то же время эти кирпичики на сцене складывает актер, а не режиссер, который, по вашему утверждению, только мешает.

– Проблема современных режиссеров в том, что их не научили ставить пьесы. Они ставят свои интерпретацию, а не пьесы. Эпоха постмодернизма всех развратила, режиссер объявил себя автором спектакля. Но, если есть пьеса, то автор только один –  это сам драматург, а остальные – это исполнители. Так же как в музыке – есть Бетховен, и есть Караян и Ростропович. Они не менее великие, но они не авторы, а исполнители. Так уж случилось, что режиссер захватил власть и объявил себя автором, и художник объявил себя автором, и видео-художник объявил себя автором, и все теперь у нас хотят самовыразиться, и получилась та каша, которая заварилась на современной сцене, а зритель страдает, потому что не может получить доступа к источнику. Потому что Шекспира вы сегодня не увидите, Чехова вы сегодня не увидите, а новых авторов, которых совсем никто не знает – тем более. Новые пьесы никто ведь не читал: «Гамлета» как-то худо-бедно можно в школе пройти, но современных драматургов не изучить в школе. И потому в современном театре возникла путаница. Правда, я подозреваю, что эта путаница может скоро закончиться, как-то развеяться, потому что с приходом Netflix и HBO стало очевидно, что зрители требуют ясности, им надоела абстракция. Но пока что театр находится на территории неясности и абстракции. Ясность была – особенно в русском, советском театре – у Товстоногова, у Эфроса, но потом исчезла.

– Часто вы сами ставите спектакли по своим пьесам, а «Пьяных» поставил Андрей Могучий, режиссер и человек доминантный. Не стерли ли эманации такой сильной личности ваше присутствие в этой постановке?

– Это спектакль, в котором пьесу можно увидеть. Спасибо режиссеру и театру БДТ. Потому что есть много известных режиссеров, ставящих мои пьесы, и, если я случайно попадал на них в театр (хотя стараюсь не ходить туда в последнее время), то видел, что все это далеко от задумки моей пьесы.

– Что вы имели в виду в «Пьяных»? В обращении к зрителям сквозит ирония.

– С «Пьяными» у Андрея Могучего вышло, к счастью, по-другому. Он – режиссер авторского театра. Он этого и не скрывает, и даже на афишах у него написано – «спектакли Андрея Могучего», но с «Пьяными» удивительным образом получилось так, что сам Могучий просто поверил пьесе и поставил ее так, как она написана, кроме ритма: спектакль играется дольше, чем написан, ровно в два раза. Я видел несколько сценических воплощений «Пьяных». Постановка Андрея Могучего в БДТ в Петербурге – наиболее точная, там действительно можно понять переплетения сюжета, кто кому кем приходится. В этом спектакле есть ясность, что нечасто случается в современном театре. Моя драматургия – это ведь очень конкретный театр, примитивный и тупой даже. В моих пьесах нет второго плана, у меня очень «грубая» драматургия. У меня человек как что говорит, то так и надо делать. В русской драматургии есть Чехов, и есть Островский. Я – наследник Островского. Выходишь и примитивно произносишь: «почему люди не летают?», и действительно именно это имеешь в виду. Если пытаться играть мои пьесы «по Чехову», то выходит скучно, долго.

– Вы сказали, что продолжаете направление Островского – просто о сложном?

– Это философские, сложные вещи, рассказанные для более простой публики. Островский – это же Малый театр, прежде всего, а Малый театр – это тысяча мест, и чтобы играть на тысячу мест, нужно определенным способом кричать, говорить громко. Нужен монолог, герой должен выйти вперед на сцену, это все влияет на зрителей… Хотя сегодня есть микрофоны, в отличие от эпохи Островского. Я ставил чеховского «Дядю Ваню» здесь, в Польше, и достаточно удачно, со многими нюансами. И вот в финале Астров прощается с Еленой – их обоих у меня  играют потрясающие актеры. Мы репетировали этот эпизод в комнате, было очень красиво. А когда вышли на сцену, большую, академическую, то сразу стало понятно, что так играть это нельзя, невозможно. Потому что нужно играть «с посылом», и тогда все психологические нюансы исчезают. Потому что Антон Павлович театра не знал, не понимал, и поэтому он так переживал: ему не нравились спектакли по его пьесам даже у Станиславского, он никак не мог понять, почему они так ярко, громко играют. Он говорил – «меньше все надо, меньше», а Станиславский объяснял, что если они будут «меньше», то никто их не услышит, и потому нельзя сыграть финальную сцену так, как ее написал Чехов. Ее можно сыграть только на маленькой сцене, а на большой, когда «включается» посыл, актеры уже не могут показать все нюансы. Чехов – писатель, а не драматург, он блистательно создавал характеры, очень тонко сплетал действие, но он не понимал эту «громкость» на сцене.

 – Вы же предельно конкретны, говоря об общем: в «Пьяных» вы от этой громкости и отталкиваетесь:  разорву на груди тельняшку и прокричу на весь мир всё, как есть.

– Дело не только в громкости. Фраза должна нести емкий смысл. Я, к примеру, пытался сделать инсценировку «Анны Карениной» для сцены, и ничего у меня не получилось, потому что так, как разговаривают у Толстого, со сцены не повторить. Со сцены эти фразы оказываются слишком длинными, слишком замысловатыми, слишком сложными, тяжелыми. В романе ты читаешь их глазами, сидя на диване, и тогда эти фразы, эти блистательные монологи просто летят. Но на сцене трудно так говорить, на сцене все примитивнее, у всех примитивнее. Хорошим примером может являться Горький, потому что Горькому в некоторых произведениях, таких, как «Васса», например, удалось соединить некую примитивность с глубиной… Фраза должна быть такой, чтобы зритель мог ухватить ее ухом, он не может ее перечесть, вернуться на страницу назад. На сцене люди должны чуть проще разговаривать, чтобы их можно было понять, народу же в зале много. А в литературе наоборот, автор стремится к изысканности.

– Вы сказали – «народу много». Соседи часто нам мешают и не только в театре. Бывает такое, когда все раздражены по определению, даже если пришли вечером на спектакль расслабиться после работы. Проблемы-то остаются, покашливание соседей по ряду часто выводит из себя. Не желание ли добровольной изоляции и самоуглубленности является одной из причин создания вами оцифрованного Okko Театра? Сегодня крупные мировые музеи оцифровывают свои коллекции, выкладывают их в дигитальном виде в интернет, и музей можно посетить без того, чтобы стоять в очереди и толкать локтями соседа. Нежелание толкаться – одна из причин создания Okko Театра? Расскажите об этом проекте.

– Очень важно сразу разъяснить, что мы исходим из понимания того, что спектакль нельзя просто снять на камеру. Мы не будем делать экранизацию спектаклей, а будем создавать отдельный продукт. Например, сейчас отдельный продукт, который мы сделали для сцены, это пьеса «Интертейнмент», московская премьера которой прошла совсем недавно. Это моя новая пьеса, новый спектакль, где я играю вместе со своей женой – польской актрисой Каролиной Грушкой. А снимать этот спектакль мы будем с другой музыкой, в других костюмах, с другим режиссером, с другой декорацией. Вообще-то там не будет декорации, это будет абсолютно другой, специальный продукт, сделанный для платформы Okko Театра.

– С теми же актерами?

– Иногда с теми же, иногда с другими. Но конечно, теперь, когда мы выбираем пьесу для сцены Okko Театра, мы сразу же думаем о том, что будем ее когда-то снимать, и это, несомненно, оказывает влияние на наш выбор. Не все пьесы можно снять, а только то, где главным является текст. Спектакли Андрея Могучего, наверное, снять нельзя, а стенд-ап можно, потому что там на первом месте – текст. Был такой жанр – фильм-спектакль, делали их и Фоменко, и Эфрос, и когда-то можно было посмотреть такие спектакли и с Андреем Мироновым и с Анатолием Папановым. Я говорю про советский еще театр: этот жанр было вполне удачным, но тогда спектакли снимались примитивными камерами, а сейчас технологические возможности неограниченны, и качество может быть совсем другим. Посмотрим – мы в этом абсолютные новаторы, но новаторы на старой основе.

– Вы отталкиваетесь от некоей существовавшей уже идеи, но на новом техническом и социальном уровне.

– Да. Но разница в том, что снятый на пленку спектакль не передает всего: можно составить впечатление о спектакле, понять, как он устроен, но невозможно пережить то, что ты испытываешь в зале, когда смотришь спектакль. Соответственно, идея в том, чтобы делать абсолютно новый продукт.

– Продукт сопереживания… «Пьяные» – спектакль-сопереживание; вы собираетесь его экранизировать?

– Я пока не знаю, где бы мы могли  на основе этого спектакля снять экранизацию, кто бы его поставил. Я не уверен, что в ближайшие годы мы до этого доберемся. Так что пока, наверное, нет. Но в наших планах есть не только создание фильма из драматического спектакля, но и наоборот. Такая драматургия, как пьесы Вампилова, Володина, Артура Миллера, Олби, Розова, Арбузова прекрасно экранизируюся. Я считаю, что, к примеру «Пять вечеров» можно замечательно еще раз экранизировать с молодыми новыми актерами. Старый фильм Никиты Михалкова с Любшиным и Гурченко потрясающий, но я уверен, что, если сегодня сделать его с новыми актерами, сделать качественнее декорацию, качественнее съемку, то зрителю это будет очень интересно. Или, Чехов, например. Вот как раз Антон Павлович, который для сцены трудноват, для экранизации – прекрасен. Сделать «Вишневый сад» очень красиво – это моя мечта, и я уверен, что у таких экранизаций будет много зрителей. Но это большой труд, нужно сначала это все разложить, отрепетировать.

– Скажите, а вы сами приедете с «Пьяными» на фестиваль M.ART в Тель-Авиве?

– Нет, не приеду. Автор и спектакли по его пьесам – это не одно и тоже. Но я не поэтому не приеду. Я очень люблю Тель-Авив, и с удовольствием бы воспользовался этой возможностью, тем более у меня там и сестра, и тетя, я всегда рад там оказаться. Но у меня нет свободного времени, увы. Однако я рад, что к вам едет одна из лучших постановок «Пьяных», которые я сам видел. 

– Название это среднего израильтянина может насторожить, поскольку облагораживание пьяного человека в Израиле не принято. Человек идет в театр, а он вырос в стране, в обществе, где культура алкоголя не совсем приветствуется, разве что на Пурим. Как его не спугнуть?

– Ну, во-первых, почему не приветствуется? Я  в Тель-Авиве со своими друзьями приятно проводил время за бутылочкой вина. А во-вторых, алкоголь тут ни при чем, это пьеса суфийская, в ней есть эпиграф из Омара Хайяма, а я очень внимательно и много занимался суфизмом. В основе лежит понимание, что вино – это Бог, а пьяный – это человек, который стремится к Богу. «Пьяные» – религиозная пьеса в универсальном понимании религии. Пьяные – это метафора. Но двойственная прелесть этого произведения в том, что мои персонажи – действительно пьяные. В зале люди понимают одно, на сцене происходит нечто другое.

– Но с другой стороны, чтобы спектакль состоялся, где-то они должны совпасть.
– В этом спектакле Андрей Могучий бережно сохранил всю пунктуацию, слова, характеры… И так на сцене проявилась пьеса и поэтому мне кажется, что философский смысл ее вполне доступен пониманию.

– Поскольку пьеса философская, там как будто бы ничего не происходит, не так ли?

– Ключевая фраза этой пьесы в том, что Господь говорит с нами своим языком через пьяных. Русская пословица «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке» тоже многое объясняет.

– В иврите тоже есть соответствующие выражения, но скорее касающиеся внутреннего поведения, того, где это «внутреннее» смыкается с тем, что говорит Бог…

– Самое потрясающее – это то, что на каждой полке в СССР стоял томик стихов Омара Хайяма. Никому из партийных «отборщиков литературы» в голову не приходило, что Омар Хайям, который в каждом стихотворении пишет о вине, сам не употреблял алкоголь, поскольку это запрещено исламской религией. Им элементарно не хватало образования, чтобы понять, что Омар Хайям – это мастер суфийского ордена, который подробно и точно излагал духовные практики в своих произведениях. Он, наверное, никогда не пробовал вина.

– Ваша пьеса очень метафорична, особенно я это хорошо поняла, когда читала текст – мне ничто не мешало, ни соседи, ни сквозняки. Но в то же время она иронична.

– Конечно. Более того, у меня там очень много матерщины, но ее убрали, потому что в БДТ не могут играть с матерщиной: по недавно принятым российским законам запрещен мат со сцены. И это, конечно, катастрофа для «Пьяных». Это же карнавальная культура, или «снижение», о котором писал Михаил Бахтин. Очень важно, когда говоришь о чем-то очень глубоком, вносить долю иронии, юмора, немного площадного языка… Когда хочешь сказать о важных вещах, надо снизить пафос. Снижение пафоса и создает особенность русской культуры, как это замечательно сделал Венедикт Ерофеев, например. Особенность эта очень ценная, поскольку с культурой у нас, наверное, не все в порядке в России… Воспринимать мат может только культурный человек, а некультурный им просто матерится.

Фото: © Стас Левшин

Заказать билеты на спектакль «Пьяные»


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2020
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson