home
Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Клавирабенд Андраша Шиффа в Израильской филармонии

22.02.2020Лина Гончарская

Сэр Андраш Шифф продолжает отмечать в Израильской филармонии 250 лет со дня рождения Бетховена – в том числе особым клавирабендом, в программе которого были заявлены пять бетховенских сонат, с 24-й по 28-ю

И вот представьте себе наше изумление, когда Шифф вместо сонат №№ 27 и 28 вдруг заиграл во втором отделении сначала «Аврору» № 21, а затем и № 30!

В общем, рты округлились – не дырками бубликов с Петербургской стороны, а удивленными кружочками концерта в палаццо Питти, разумеется.

Тут надобно заметить, что с до-мажорной сонаты, как с tabula rasa (осанна всем, кто считает до мажор белым), началось в раннем детстве мое знакомство с Бетховеном. Растрепанные пожелтевшие ноты, стоявшие на пюпитре перед мамой, играющей бетховенские сонаты чуть-чуть реже, чем всего Шопена, врезались в память, окрасив для меня белую тональность в желтый цвет. Про душу сейчас не стану. В общем, у меня с сонатой № 21 особая внутренняя связь.

Как и следовало ожидать, «Аврора», она же Вальдштейн-соната, оказалась не изношенным рубищем с чужого плеча, а новеньким, с иголочки, фраком, скроенным у лучшего венского портного. И сшитым там же, по оригинальному лекалу: медленная вторая часть у Андраша Шиффа явилась не заезженным Introduzione. Adagio molto, к которому мы привыкли, а более ранним и более длинным Andante Favori, которое сегодня мало кто играет. Но Шифф, как известно, все черпает из первоисточника. Оттого столь интересно наблюдать за процессуальным рождением формы, за тем, что он вытворяет с темпами – Вальдштейн-соната началась куда быстрее обычного, при этом каждая нота была, как всегда, осмыслена и воспета. Именно воспета – невзирая на то, что одержимо повторяемые восьмые звучали мистически-призрачно, можно даже сказать, несколько настораживающе. В упомянутой второй части, которая в оригинале была написана, как и третья, в форме рондо (просто первое рондо – грациозное и балетное, а второе, с несущимися по клавиатуре каскадами октав, более энергичное) Шифф упоенно извлекал на свет внутренние голоса, а что вытворяла при этом его левая рука, вообще не поддается описанию. В части третьей, опять же опережающей по темпу привычные трактовки раза в полтора, искусно и практически незаметно применил авторскую педаль, отчего красочные звучности приобрели оттенок, скорее, импрессионистский (с этой педалью пианисты издавна не в ладу, полагая, что Бетховен покрыл всю часть педалью из-за глухоты) и отчасти волшебный; порою поддержанное педалью наложение аккордов создавало эффект сфумато, растворяя гармонии в окутывающем их воздухе. Отдельных суперлативов достойно то, как Шифф играл перекрещенными руками на pianissimo и насколько удалась ему сложнейшая трель на доминанте (однажды сэр Андраш заметил в своей лекции, что сам Бетховен позволял пианистам «опускать определенные ноты» в этой трели; Шифф, однако, поблажкой не воспользовался). Придерживаясь бетховенских указаний неукоснительно, он вносил при этом в музыку собственное, индивидуальное, радостное и – повторюсь – упоенное. Публика, которая этим вечером собралась в филармонии избранная (клавирабенд все-таки, сюда абы кто не приходит), устроила пианисту после Op. 53 такую овацию, каковую, согласно канону, устраивают обычно в самом конце вечера, никак не раньше.

А затем случилась соната № 30, с поразительно прекрасным вступлением, которое у Шиффа было еще прекраснее и чудесатее оттого, что оно не начиналось, а будто бы продолжалось, возникнув где-то и явившись оттуда, влекомое легкими шиффовыми пальцами. Да-да, начала не было, было продолжение. Может, то было продолжение письма к далекой возлюбленной, скорее всего, к Максимилиане Брентано, которая выглянула позже из невероятных вариаций третьей части, поворачивая к нам свою изящную головку то правой щечкой, то левым завитком у виска, а то и анфас – в туре вальса, в фугато и в хорале соответственно. С нейгаузовским Deus sive natura («соната op. 109 – это поэзия, созданная глубочайшим чувством природы, как бы прошедшим через призму Спинозы», писал Генрих Густавович в книге «Об искусстве фортепианной игры») эту музыку не связывало ничего, зато загадочного было хоть отбавляй, как и совершенно особого качества игры и невероятных, как это водится у Шиффа, личностных открытий. К примеру, тема гимноподобных вариаций третьей части в его видении напоминала сарабанду, во всяком случае, некий торжественный танец. И во всем этом была какая-то особенная ясность и честность, какая-то особая смелость, какая-то даже уязвимость. Казалось, Шиффу нечего скрывать; поэтому вы внимали каждой ноте, затаив дыхание и боясь что-либо пропустить.

                  

                                      Фото: (c) Joanna Bergin

В первой же части вечера Андраш Шифф играл сонаты №№ 24-26, причем на месте 25-й оказалась 12-я; первые две были исполнены как-то исподволь, без особого настроения, за исключением отдельных моментов: фа-диез мажорная пленяла чисто бетховенскими эффектами вроде subito piano, когда музыка внезапно затихала, чтобы тут же прикоснуться нежным поцелуем к той, кому посвящена эта работа – одной из кандидаток на статус Бессмертной Возлюбленной Терезе фон Брунсвик. Соната ми-бемоль мажор, «Прощальная», удивила трактовкой: лично мне не хватило эмоций, хотя звуковое мастерство пианиста, как всегда, зашкаливало. Впрочем, вероятно, эмоции в 26-й сонате – это тоже из разряда привычного, из придуманного самим автором содержания про «Отъезд», «Разлуку» и «Свидание», а программность порою мешает незаслеженности восприятия. Тем паче прощался и встречался Бетховен с любезным его сердцу эрцгерцогом Рудольфом, покинувшим Вену по случаю наполеоновского нашествия. Так вот, горести от разлуки и особой радости по возвращении персонажа в шиффовой трактовке не ощущалось – скорее, это было изображение некоего духовного состояния между прощанием, разлукой и воссоединением; интересно было бы поговорить с ним по этому поводу, учитывая, что пианист всегда демонстрирует максимальную близость к оригиналу.

Многоуровневая техника, глубокое и стильное восприятие Бетховена, одухотворенность игры, где звучит и переливается каждая нота, особый внутренний свет и особая гармония – всё это, безусловно, не рассчитано на массовый вкус. Может, в какой-то степени сэр Андраш Шифф – музыкант для своих. Тем, на мой взгляд, он лишь ценней; признаюсь, люблю раритеты.

Тель-Авив, аудитория имени Чарлза Бронфмана, 22.02.2020


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2020
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson