home
Что посмотреть

«Total Red: Photography»

Тель-Авивский музей воспользовался модной нынче датой – 100-летием русской революции – дабы извлечь из своих фондов работы ведущих советских фотографов с Родченко во главе. По словам куратора Самиры Раз, «экспозиция отражает драматические события первых лет становления советской власти, а также этапы развития советской фотографии на фоне революции 1917 года и прочих катаклизмов». Впрочем, выставка сия – и о том, как ветшало моральное обаяние царизма, и о том, как создание Страны Советов стимулировало рождение новых форм авангардного искусства, и о соцреализме как он есть. О хижинах, пришедших на смену дворцам, и о прочих маршах энтузиастов. 
Тель-Авивский музей искусств, до 10 февраля 2018 года.

Фильмы фестиваля «Oh là là!»

Программа фестиваля французской комедии в израильских Синематеках, чьим названием послужило экспрессивное галльское восклицание «Oh là là!», включает 18 фильмов – от классики жанра до новых поступлений. Заняты в оных лучшие французские комики и актеры смешанных амплуа, в том числе 38-летний Пьер Ришар в образе высокого блондина в черных ботинках & 83-летний Пьер Ришар в новейшей комедии «Малыш Спиру» в образе журналиста-авантюриста. Анонсирует фестиваль одна из самых успешных комедий года – картина Эрика Толедано и Оливье Накаша «Праздничный переполох» (Le Sens de la fête / C'est la vie!). От себя лично рекомендуем дебютную режиссерскую работу актера Николя Бедоса «Он и она» (Mr & Mme Adelman) – не комедию, но драму о писателе Викторе и одержимой им Саре, чья случайная встреча превратилась в историю любви длиною в 45 лет.
С 16 ноября по 12 декабря. 

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Андре Рьё с «Оркестром Иоганна Штрауса»

Не имеющий аналогов и подобий, а значит, бесподобный голландский скрипач и дирижер Андре Рьё (André Rieu) со своим «Оркестром Иоганна Штрауса» впервые пожалует в Израиль. В принципе, если не знать о том, что Рьё существует на самом деле, можно было бы заподозрить, что он – не человек, а сплошная мистификация. Во-первых, титул «король вальса», который вроде бы принадлежит музыканту из раньших времен. Во-вторых, живет он в маастрихтском замке, где завтракал д'Артаньян в тот самый день, когда ему суждено было пасть в бою за Людовика XIV. В-третьих, живые концерты Рьё & оркестра украшают своим присутствием дамы в кринолинах a la Кандинский. Далее можно сбиться со счета, ибо на сцене в оных же концертах бьют фонтаны, возникают из ниоткуда сказочные дворцы, расстилаются ледовые катки, спускаются сверху воздушные шары, катятся золотые кареты и прочая, прочая. Ну так вот: один из подобных (сиречь бесподобных) живых концертов нам выпадет возможность наблюдать 4 апреля 2018 года во дворце «Менора Мивтахим» в Тель-Авиве.

«Богему» в Израильской опере

Израильская опера открывает сезон пуччиниевской «La Bohème» под управлением дирижера Франческо Чиллуффо. К музыке прилагается вполне убедительный визуальный ряд: беспроигрышный оперный хит раннего Пуччини в режиссуре Стефано Мадзониса ди Пралафера и сценографии Карло Сала трансформируется из истории бедной модистки Мими в ящик Пандоры, откуда сыплются не только несчастья, но и всевозможные сюрпризы. Стильная пестрота рыночной толпы, дети, полицейские, бродячий цирк, рождественский пир в кафе «Момюс», морозное утро у городской заставы, дворники и молочницы, стылая полутемная мансарда на втором уровне, настоящий автомобиль, пробирающийся по узким улочкам и прочая, прочая. В партии Мими – Алла Василевицкая, Рудольфа – Алексей Долгов, Марселя – Витторио Вителли, Мюзетты – Хила Баджио, Коллена – Николас Броунли, Шонара – Йонут Паску.
С 22 ноября по 8 декабря.

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Непрерывность города: Нью-Йорк in Blue

28.06.2017Элина Гончарская

Есть города быстро выветриваемые – из памяти, из души, а может, из внутренней культуры. О них не думается, во всяком случае, они никоим образом не вписываются в понимание себя. Есть города, которые требуют интерпретации – и это уже интерпретация как память культуры, как ее рефлексия. Нью-Йорк ничего не требует, он явленная данность. О нем можно писать, не осмысливая. А просто следуя за собой из корчмы в корчму, из джаза в оперу, из Гарлема в Челси.

Лицо Манхэттена, изрезанное сеткой улиц, красиво в любую погоду. Особенно если задрать голову вверх и вглядеться в его самые тонкие черты. К примеру, Флэтайрон-билдинг, культовый «дом-утюг» Дэниэла Бернема, вписанный в пересечение 5-й авеню и Бродвея, или Icon – здание-Икону Исмаэля Лейвы на схождении 48-й и 8-й, кажущееся еще более прозрачным, чем папиросная бумага. За всем этим кому-то слышится алеаторика (причем за пультом непременно должен стоять Кент Нагано), у меня же в подсознании отчетливо звучит раздолбанный рояль, не менее тонкий и стильный, чем все японские штучки и дирижеры вместе взятые. Рояль, в пику небоскребам, тычется в небеса, а затем сползает на ухо Манхэттена колючим шерстяным одеялом. Оценить его музыку могут, пожалуй, только большие любители.

Небо в Нью-Йорке – блюзового цвета.

Какой-то незадачливый гулливер из каменных блюзовое небо скреб, скреб, да и проткнул в нескольких местах. С тех пор оттуда много чего пролилось. В том числе синий абсент – для любительниц оного, не иначе. Ну а дабы жизнь приобрела некоторую возвышенность, любительницы забираются на крыши, в какой-нибудь из нью-йоркских Rooftop Bars. Там, на раскаленных крышах, кошки, карлсоны и скрипачи представляют город с иной точки зрения. Как в многоголосном, с лаконичным названием баре The Roof на крыше отеля Viceroy Central Park, что на 57-й улице, беспечном и либеральном, где виды на Центральный парк и город в целом можно запивать коктейлями, вином или чем покрепче. Пространство чем-то напоминает яхту, а чем-то другим – авиалайнер, оттого и декорировано задумчивыми изображениями моря, неба и облаков авторства Далтона Портеллы.

Рапсодия in Blue Гершвина позволяет кларнету разбежаться вверх по лестнице из семнадцати нот. В этих нотах слышны отзвуки свободной морали 20-х, строптивое остроумие Дороти Паркер, негромкие переговоры завсегдатаев спикизи – нелегальных питейных заведений времен сухого закона. «I'll Build a Stairway to Paradise» – «Я построю лестницу в рай» – обещал Гершвин, и обещание свое выполнил: бесконечная музыка его Рапсодии устремлена прямо в небеса.

То ли оттуда, то ли откуда-то еще улавливается развинченный ритм – shuffle, shuffle – что вижу, то пою, без знаков препинания, но это поначалу, а потом пересыпая точками-тире. Раскачались – и прямиком в тексты Керуака, и дальше по On The Road; главное, не прерывать процесса и не вспугивать мысли. Поскольку Its All About the Feel.

Слагаемые чувства. Модель для сборки. Аллен Гинзберг писал о джазе, что он был «моделью для дадаистов, моделью для сюрреалистов, моделью для Керуака, моделью для меня и моделью практически для всех». Джазовая поэзия Аллена Гинзберга, бибоп-каббала для тех-и-всех, кто выл на коленях в подземке кого стаскивали с крыши трясущих гениталиями и рукописями. Всё это исходило каким-то образом из города, вторгалось в придуманный мир, где поступки не имеют причин, где всё легко и всё – сплошная импровизация.

В Центральном парке, на берегу Conservatory Water, пристроившаяся на гигантском грибе Алиса устраивает безумное чаепитие – в компании Белого Кролика, Чеширского Кота, мыши Сони, кошки Дины и Безумного Шляпника. У Алисы лицо Донны, дочери автора скульптуры Хосе де Крифта, у Шляпника – карикатурная физиономия филантропа Джорджа Делакорте, который подарил городу эту распрекрасную бронзовую галлюцинацию, усеянную грибочками от и до.

Какой мне странный сон приснился, – подумала Алиса и побежала домой, чтобы не опоздать к чаю.

Кроличья нора на Манхэттене – сложная среда для свободного падения. Однако множество взаимосвязанных нор – burrows – и образуют пять боро – borough – Нью-Йорка. Здесь случаются случайные, пограничные, хмельные встречи, которые, подобно кроличьим отверстиям, углубляют наш мир. И напоминают об иномирных вещах, которыми вполне можно заинтересоваться.  

Путешествие из Бруклина на Коламбус-сёркл складывается в неожиданно ясный сюжет.

Джон Кассаветис, автор морфологии и грамматики кино, немодный и необсуждаемый гений, пылящийся где-то в тени, снял свои «Тени» (кинопленку с их первой версией, кстати, приобрел за пару грошей на аукционе Бюро находок нью-йоркской подземки местный старьевщик) в здании старого нью-йоркского театра, выстроив там мифологический остров Манхэттен. «Тени» оказались абсолютно соразмерны человеку, точнее, человекам, скользящим по асфальту в поисках осколков идеала. То ли блюз, то ли свинг, где жизнь – сплошная импровизация. Та самая.

Девица из этого фильма в одной из сцен отчаянно бежала через Сентрал-парк рука об руку с богемным юношей, спеша лишиться девственности в его тесной студии на Ист-Сайде. Так же отчаянно могла бежать за своим Голландцем девушка Сента из вагнеровской драмы, дабы освободить вечного скитальца от пытки бессмертием.

«Летучий голландец» господина Вагнера, табуированного в стране моего проживания, закономерно заманил в Met. Звуками, конечно, ибо главное в этом театре происходит всё-таки не на сцене, а в оркестровой яме. Ныне на капитанском мостике – Янник Незе-Сеген, который в новом сезоне станет новым музыкальным руководителем Metropolitan Opera. Соответственно, сей спектакль для него – в некотором роде инаугурационный жест. Сегодня сюжет о Вечном Жиде океана, скитающемся на корабле-призраке в надежде встретить преданную ему до смерти женщину, обратили бы в готический ужастик с зомби на первых ролях, однако в Met вагнеровскую сагу о сверхъестественном заземлил и даже приземлил (даром что большая часть действия разворачивается на море, so Blue Sea...) Август Эвердинг, маститый германец, ушедший под занавес минувшего века в иномирье. Ни тебе черноты неживого, ни красок живого, долой дихотомию и никчемные мысли о расчеловечивании.

«Он обожал Нью-Йорк, – говорит за кадром герой фильма Вуди Аллена «Манхэттен». – Он поклонялся ему сверх всякой меры…»

 

Вудиалленовское кино с силуэтом Нью-Йорка, джазом и интеллектуальными утехами, оказалось идеальным путеводителем по идеальному городу. По стопам его, как Панургово стадо, покорно бредет группка туристов. Из музея в музей, из закусочной в храм, из мифа в миф, и далее по известному адресу.

Бог знает где расположенные нервные окончания ведут на Бродвей. В Eugene O'neill Theatre празднует свой подрывной триумф (шутка ли, девять премий Tony, причем одна из них – за кощунственную религиозную сатиру) «Книга мормона». Мюзикл о праведных американцах и хорошо организованной религии, несмотря на отчаянную неполиткорректность и отсутствие всего святого, оказывается умным, добрым и смешным; ведь совсем не важно, верите ли вы в учение Джозефа Смита или в Ктулху. Утверждается, кстати, что означенному основателю мормонской церкви Джозефу Смиту место, где была спрятана писаная на золотых листах Книга Мормона, указал ангел. С другой стороны, когда Смит перевел книгу, выяснилось, что речь идет о древнееврейском племени, переселившемся в Новый Свет, дабы избежать вавилонского пленения. Так что не всё так однозначно. Главное же, что молодой композитор Роберт Лопес написал поразительно хорошую музыку, с рондо, фугами, балладами и прочим, не говоря уже о танцах вроде свинга и джайва, и о потешно отравленных ламентациях, и саркастических гимнах, и аллюзиях из эпохи диско, и даже Гершвина с Tin Pan Alley. Не хватает разве что интеллектуала Джона Зорна, культового музыканта нью-йоркского даунтауна, с его радикальной еврейской культурой. Tzadik, что тут скажешь. В результате всего этого богохульства вы становитесь истинным еретиком, даже если по-прежнему одержимы верой в то, что театр – это ваша религия.

Концептуальный кэрролловский сюр, который с каждым новым извивом сюжета становится все чудесатее и чудесатее, подвигает на освоение неведомых пространств. Вот это гриб – его едят. Откусишь шляпку, вырастешь большая, откусишь ножку, вернешься в детство. И повиснет в воздухе на собственной улыбке не чеширский кот, а двоящийся попугай.

Фокус заключается в том, что в голове крепко засел англичанин Кэрролл. И только на третий вроде бы день в той же голове начинает звучать крепкая, как бурбон, прямая речь американца Чарльза Буковски. Когда ты пьян, мир по-прежнему где-то рядом, но он хотя бы не держит тебя за горло.

Выпить больше, чем ничего, – легко и просто. Вот если бы получилось выпить меньше, чем ничего, – это был бы фокус.

Попытки вести себя более респектабельно в этом городе ни к чему не приводят. Сугубо положительные персонажи из Верхнего Вест-Сайда вполне могут очутиться вместо Карнеги-холла с шумановскими Humoreske & Arabesque на шоу Naked Boys Singing.

Шуман, музыкант укромного одиночества, вряд ли смог бы вынести огни большого города. Оттого Limón Dance Company его не танцует: программа, кою довелось наблюдать в The Joyce Theater, включала Concerto Grosso Вивальди, Corvidae Филипа Гласса, Chaconne Баха и баховскую же сюиту из знаковой для Хосе Лимона A Choreographic Offering. В Чаконе неожиданно заиграл Джонни, он же Йони, он же Женя Гандельсман – мальчик-феномен из юности, ныне известный американский скрипач. К тому же хищноватые цветы академического modern dance середины прошлого столетия не увяли и при новом худруке труппы Колине Конноре, ограничившимся на сей раз секстетом Corvidae и полностью уступившим пальму первенства собственно Лимону, в чьей хореографии оттанцовывалось всё остальное. А поскольку хореографическая воля основателя труппы в своем проявлении была исчерпывающей, композиции он выстраивал сколь рационально, столь и совершенно. Оттого «Хореографическое приношение» оказалось на диво архитектоничным, да и мускулистая пластика танцовщиков Limón Dance Company пришлась Баху ко двору – они умело осваивали пространство, соблюдая все тонкости звуковой и визуальной полифонии.

Танец – это вертикальное выражение горизонтального желания, отчего-то вспомнилось в антракте.

Всеязычный нью-йоркский английский, чудесно понятный заезжему варягу, как коренному бейджинцу – мандарин, никак не может пожаловаться на то, что ему тесно в рамках поэзии. Хорошо, что недавно это заметил Джим Джармуш; и что давно – Осип Мандельштам, ценитель Уолта Уитмена, нового Адама, давшего имена вещам, который жил и в Бруклине, и в Нью-Джерси, и на Лонг-Айленде. Как прочие поэты из NYC-мартиролога. Ну и да, конечно, Бродский. 

«И я возьму еще бутылку белой. Она на цвет как у нее глаза».

Эрик Сати ел только продукты белого цвета. По-видимому, связано это с тем, что первую половину жизни провел он в Нормандии, в Онфлёре, прикрываясь шербурским зонтиком. Живи предтеча музыкального импрессионизма и краеугольный классик всех неонаправлений XX века в New York City, его трапезы были бы окрашены в цвета Марка Ротко.

Белый – цвет философии Энди Уорхола. «Один критик назвал меня «само ничто», и это совсем не укрепило меня в ощущении собственного существования. Потом я понял, что само по себе существование ничего не значит, и почувствовал себя лучше. Однако меня всё еще преследует мысль о том, что я посмотрю в зеркало и никого не увижу, только пустоту». Бесполое стерильное существо с непорочным рассудком, концептуально нетронутое – совсем как писсуар Дюшана, само ничто, тотальная пустота, нулевой художественный акт. «Стертый рисунок Де Кунинга» Роберта Раушенберга, «4'33» Джона Кейджа, великое безмолвие, музыкальная пауза. Меловая кожа альбиноса. Похожая на пергамент. На кожу рептилии. Почти голубая.

Белого цвета в Нью-Йорке не бывает. «Белая полоса» Марка Ротко не белая вовсе; «Белый огонь» Барнетта Ньюмана – бежевая и кляксовидная полосы на голубом фоне, Тора, писанная черным огнем по белому огню. И это так же очевидно, как развешанные для просушки ноты в будуарах моего детства.

Когда в США еще никто не предполагал, что «белый супрематизм» станет символом расовой ненависти, Малевич расквадратил «Белое на белом», лишив изобразительность всего человеческого. Придумав теорию, что, дескать, белый супрематизм потому белый, что происходит он из вывода естественного развития движения цветного сознания через центры культуры. Позже американец Джон Кейдж прочтет свою «Лекцию о Ничто», а заодно о Нигде и о Никуда, принудит слушателей (qui habet aures audiendi) услышать 4.33 минуты тишины и, подобно русскому супрематисту, доведет форму до минус нуля.

Белый – не цвет вообще. Не то что сине-голубой. В Бруклинском музее весь первый этаж занимает выставка Infinite Blue в бесконечно синем цвете; визуальная поэзия древности и нынешности. Лазурь, цвет надмирного неба, глубины и пространства, лишенного границ. Бесконечное темно-синее того же Барнетта Ньюмана, коллажи Матисса, синий круг вечности Кандинского, голубизна флейты и синева виолончели, освещенная темнота. Хотя, пожалуй, обновление искусства – все-таки в освобождении цвета, без отсылки к значениям; ну а отсюда уже прямой путь в рай.

Кларнет в блюзе – инструмент цвета индиго. Сочиняя пьесу «Dreamy Blues», Эллингтон взял да и переименовал ее в «Mood Indigo», отказавшись от сине-блюзовой грусти. Впрочем, индиго тоже невесел – если верить Ньютону, поместившему эту краску между нотами ми и фа. Между которыми, как известно, ничего нет.

В голубые вены обитателей Манхэттена вливается кровь академического толка – из Карнеги-холла и соседствующей с Met обители нью-йоркских филармоников. Джаз бежит по артериям Гарлема, и слушать его лучше всего не в «Cotton Club», а в закрытых взору туриста частных флэтах, то бишь в формате обычного квартирника. Здесь, перед сидящими на стульях ценителями, играют джазовые корифеи. И не надо полагаться на авось – в гарлемской квартире вам всегда повезет.

Нарушительница границ Камилла Палья, интеллектуалка и над-феминистка, жительница штата Нью-Йорк, как-то заметила: «мода – экстериоризация демонической невидимости женщин... Она представляет аполлоническому глазу мужчины то, что этот глаз никогда не сможет увидеть. Красота – аполлонический стоп-кадр: она сдерживает и сжато выражает текучесть и неопределенность природы».

Занятная экспозиция Бруклинского музея – «Жизнь женщины после смерти: гендерная трансформация в Древнем Египте». Оказывается, древние египтяне верили, что если женщине, ушедшей в мир иной, хочется возродиться, ей нужно хотя бы ненадолго превратиться в мужчину. Там, в загробной жизни, это не составляет труда, утверждали египетские медики. Дабы преодолеть биологический барьер, священник превращал женскую мумию в мужскую, произнося заклинания в адрес женщины с мужскими местоимениями, а гроб ее обивали красной кожей (ибо у египтян красный – «мужской» цвет). Таким образом, женщина обретала мужскую силу, которая позволяла ей создать плод для ее собственного возрождения. Самое занятное, что затем она возвращалась к своему первоначальному женскому состоянию: одна из статуэток коллекции демонстрирует даму в облегающем платье и модном – волосок к волоску – парике.

Выставка «Жизнь женщины после смерти», по словам куратора Эдварда Блейберга, затеяна в честь A Year of Yes, Года переосмысления феминизма, посвященного 10-летию Центра феминистского искусства Элизабет А. Саклер. Оттого здесь же, этажом выше, действует экспозиция «Мы хотели революции: черные радикалки, 1965-85». Это, по сути, первая выставка цветных художниц периода феминизма второй волны (отличного от движения белых феминисток, подчеркивается в каталоге выставки). 

Невероятная красотка – черная, с белыми косами, пышная по-ботеровски, истинное искусство в теле – гарлемский genius loci, если вдуматься. Сидит напротив в каком-то чисто французском заведении. С шефской кухней. Посреди Гарлема, между прочим. Можно воспринять ее как инсталляцию на тему. Любую. Русской красавицы с косой, к примеру.

А там, в Бруклине, всё вращается вокруг очередного безумного чаепития, The Dinner Party – инсталляции «Званый ужин» от арт-феминистки Джуди Чикаго. Икона семидесятых приглашает на церемониальный банкет, устроенный ею на треугольном столе для 39 дам-с, где подле каждого прибора красуется табличка с именем какой-нибудь важной особы. Приборы, в свою очередь (от чаш до тарелок) стилизованы под ту, которой предназначены; в каждом так или иначе варьируются мотивы вульвы и бабочки. Имена еще 999 известных женщин выписаны золотом на белой плитке под треугольным столом. Итого в инсталляции обозначены 1038 дам-с. Говорят, что Джуди Чикаго, урожденная Коэн, затеяла эту композицию, дабы положить конец подавлению женской креативности в человеческой истории.

Вообще-то инсталляции нужно разглядывать в обновленном музее Уитни, где к тому же проходит биеннале. Американского искусства, разумеется – в лучшем его проявлении, хотя и без сфумато. Уитни (который и есть Музей американского искусства) выстроен на том самом месте, где сталкиваются и размываются воды Гудзона; с музейного балкона на Хай-Лайн взирает страшная статуя Свободы, в подлифтовом пространстве по проводам карабкаются уродцы и калеки, неформатные плоды чьих-то художнических амбиций. Впрочем, отбросьте внутренние пролеты – курсировать по Уитни лучше по стальным лестницам, вроде пожарных, устроенным архитектором Ренцо Пьяно на фасаде здания, обращенном к реке, городу и миру.

Топос Нью-Йорка довольно затейлив: в нем переплетены город-лабиринт и город-текст, город-дева и город-блудница, а в иных боро, не говоря уже о Сентрал-парке  город-сад. Но в этом опять же нельзя быть уверенным. То ли сад, то ли де Сад.

Американские художники в музее Уитни высказываются в высшей степени фигуративно. Модный по сей день Роберт Коулскотт дерзит по-крупному, сугубо примитивистски и сугубо живописно: на одном из его полотен три гротескные грации хоронят искусство – как видно, неспроста. Рядом манят хорошенькими попками велосипедисты и отчетливо соблазнительные купальщики Пола Кадмуса. Младенец Талы Мадани тянет ручки к грудям из фекалий, Джон Рипенхофф восторгается махинациями галерейщиков и прочих дельцов от искусства посредством скульптур, состоящих из пары ног и картины в рамке, примерно равной размеру человеческой головы. Сделанные из папье-маше, скульптуры выглядят как живые.

У американского искусства нет ни начала, ни конца, оно пребывает между тем и другим, полагает уроженец Мексики Рауль Де Нивес в beginning & the end neither & the otherwise betwixt & between the end is the beginning & the end. Для этого ему пришлось прикрыть шесть окон музея Уитни подобием витражей, а точнее, обернуть вопросы веры в яркие конфетные фантики. В окнах изображен мир, в котором смерть и отходы вездесущи; оттого витражи слеплены из пряжи, картона, яблок, бусин и птиц после обработки таксидермистом. Перед мирскими псевдо-витражами стоят ритуальные фигуры, задрапированные с головы до пят; а может, они не стоят, а выходят из этих самых витражей – доподлинно утверждать нельзя, ибо вы вконец утрачиваете чувство пространственной ориентации.

В квартале Вест-Виллидж, в заведении под названием Marie's Crisis, поют бродвейские молодые актеры. Нечто типа караоке. Кто такая была эта Мари и что за кризис ее охватил, можно осведомиться на сайте «Мир Бродвея», характеризующим оное заведение как легендарный пиано-бар Гринвич-Виллиджа.  Или у стоящих в очереди у входа любителей музыкального театра, которые поведают вам, как идеолог революционной войны Томас Пейн, писатель, философ и публицист, прозванный крестным отцом США, написал в том самом домике, на месте которого стоит сейчас «Кризис Мари», 13 прокламаций под названием «Американский кризис», уверив солдат в праведности их дела и в том, что американская революция является несомненным благом. Другие расскажут вам, что Marie's Crisis принадлежал легендарной рестораторше Романи Мари, которая в начале 20 века привечала у себя нью-йоркскую богему. Третьи – что заведение названо в честь певицы Мари Дюмонт. По словам биографа Романи Мари, она разобиделась, узнав о последней версии, и жаловалась всем и каждому: «Нет, ну как она могла назвать свое кафе «Кризис Мари», ведь это у меня был кризис!» В общем, как-то так. Собственно, вы ведь идете туда не ради истории, а ради того, чтобы петь. Впеть свой голос в огромную толпу, поющую в унисон под фортепиано.

Главное – избегать скучной симметрии. Тогда город приведет вас к Blue feeling.

                   

Самое замечательное, что современная кроличья нора, в отличие от оригинала шестидесятых, не означает конца. Это конец без конца, зовущий вперед, призывая нас к продолжению. Где будет всё любопытственнее и любопытственнее, всё чудесатее и чудесатее.

«Curiouser and curiouser!» cried Alice (she was so much surprised, that for the moment she quite forgot how to speak good English).


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2017
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson