home
Что посмотреть

Ай Вэйвэя в Иерусалиме

...и в особенности самую занятную инсталляцию мятежного китайца - «Семена подсолнечника», сооруженную из 100 000 000 фарфоровых семечек, ровным слоем рассыпанных по полу Музея Израиля. Непременно взгляните и на «Деревья», которые акционист и диссидент по прозвищу пекинский Уорхол сделал из коряг, найденных на юге Китая. И, наконец, посмотрите себе под ноги, на ковер сиречь мраморный пол, сканированный Вэйвэем в Доме немецкого искусства в Мюнхене. А вообще-то его выставка называется «Может, да, а может - нет». Поверьте, так оно и есть.
Иерусалим, Музей Израиля, до 28 октября.

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Шарля Азнавура, bien sûr

Великий шансонье вновь выступит в Израиле - в четвертый раз за свои нешуточные 93 года. Долговечный голос его за почти вековую жизнь почти потерял резонанс, но приобрел какую-то особую, острую и ломкую хрупкость. Впрочем, с самой первой песни своей «J'ai Bu» («Я пьян») о крепко поддающем дрифтере в конце пути, он пытался казаться стариком, оглядывающимся на жизнь. Между тем во Франции Азнавур считается человеком без возраста, поет на семи языках и грешит любовью к мировым турне. Последнее началось год назад, миновало 24 страны, а 28 октября сего года певец, композитор, актер и поэт, любимый везде и всеми, даст концерт в зале «Менора Мивтахим» в Тель-Авиве.

Sharim Bakikar («Поём на площади»)

Музыкальный выдумщик и вольнодумец Ноам Энбар учинил очередное прекрасное безобразие – на сей раз в Тель-Авивском музее искусств. С января по июль, раз в месяц, в зале Риклиса выступают перформеры их The Great Gehenna Choir (да-да, геенна, не сомневайтесь), исполняя песни собственного сочинения на тексты известных израильских поэтов. По сути, это и не хор, а театр звучащего абсурда, отправляющий лишь ему ведомые ритуалы. Здесь пропевают малые истории, состоящие из морфем, играют в ассоциации, как по нотам, расчленяют язык, отделяя имя (вроде Бар Рефаэли) от его привычного контекста, в общем, всякими разными способами познают реальность.

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Анатолий Шмуэль Шелест: ретроспектива и перспектива

18.09.2017Марина Генкина

В этой статье пунктиром обозначены жизнь и творчество художника Анатолия Шмуэля Шелеста. Или, что то же самое: творчество и жизнь – понятия в данном случае неразделимые.

Наверное, это можно сказать о любом большом художнике. Но когда речь идет о Шелесте, поражает, как сцеплены все, абсолютно все события его жизни с важнейшими поворотами в его искусстве – даже те события, которые на первый взгляд кажутся случайными.

Конец 60-х. Обычный киевский мальчик каждое лето ездит в деревню к бабушке. А у бабушки есть Библия. В эти годы Библия в доме была редкостью – в Советском Союзе религия хотя и не была запрещена официально, но принадлежность к ней, мягко говоря, не поощрялась. И в то время, когда другие дети носятся по привольным деревенским полям, этот мальчик лет десяти взахлеб читает Библию. Нет, он тоже носится, он обычный мальчик. Но... Библия его потрясает. И – как озарение: его место в Иерусалиме. «Только как же я туда попаду? Как Он найдет меня здесь?» – вот вопросы, которые не дают мальчику покоя.

Сегодня Анатолий Шмуэль Шелест вот уже десять лет как живет в Маале Адумим, на краю пустыни, в восьми километрах от Иерусалима. А мастерская его, в которой он работает, – в самом Иерусалиме, в потрясающем месте, напротив стен Старого города.

Две точки, между которыми вся жизнь и тысячи созданных Шелестом произведений. Тысячи – это без преувеличения. Среди них – и знаковые для художника работы, те, в которых ясно видно – это прорыв, новый этап; и бесконечные экзерсисы – варианты одной и той же темы, одной и той же фигуры, чтобы найти точное, адекватное воплощение того, что он уже чувствует, уже «видит», но что пока еще не дается ему на бумаге или на холсте.

70-80-е годы – время увлечения философскими течениями Востока: дзен, буддизм, кришнаизм, искусство китайской каллиграфии... Шелест тоже не избежал общего увлечения. Но он подошел к этому очень серьезно и основательно, как и ко всему, что делает. Он читает книги на эту тему, какие только может достать, и экспериментирует, перенося на бумагу то, что стало для него открытием. Одним из таких открытий была обнаруженная им в китайском искусстве возможность выразить любую мысль, создать любой образ всего лишь одной линией.

И тут он попадает на реальный Восток – в Ташкент. Наверное, именно это спасло его от стилизации, от банальности и умозрительности. Выросший в украинском городе, он увидел иную, незнакомую  пластику человеческого тела и был ею, этой пластикой, очарован. 

И тогда  появляются «азиатские» серии – «Способы защиты», «Мечом и каламом», «Читающие Коран», «Суть кувшина» и другие (90-е годы). Но это не подражание Китаю – это собственное осмысление художником увлекшей его идеи: абсолютная выразительность линии и пятна, которыми можно передать пластику реальных людей и весь спектр их чувств и образа жизни.

            

            

                  Из серии «Мечом и каламом». Ташкент. 1992. 
                                Железная кисть по бумаге

Художник чувствует, что линии должны быть разными – где-то тонкими, где-то широкими; переходящими в пятно или, наоборот,  превращающимися в тончайшее кружево. А для этого требуется подходящий инструмент. Перо Шелеста не удовлетворяет – возможности тонкого пера кажутся ему ограниченными. И тогда он изобретает свой собственный инструмент, который называет «железная кисть»: приблизительно ее можно описать как пружину, насаженную на рукоятку. Этой пружиной можно зачерпнуть сразу много туши, а потом, поворачивая ее то тонкой гранью, то всей поверхностью, создавать те линии и пятна, которые видятся автору.

В этом весь Шелест – от ранних лет до сегодняшнего дня: когда он ощущает недостаточность для своего замысла традиционного материала или инструмента, он их изобретает, используя самые неожиданные вещи. Это может быть обычная или мелованная бумага, металлические доски или бумажные полотенца (!), рогожка, различные гребни, типографская краска или раствор марганцовки – Шелесту интересно попробовать иную, непривычную фактуру и посмотреть, что получится.

Но вернемся к «азиатскому» периоду. Как бы ни были удачны написанные одной линией силуэты, это не стало раз и навсегда найденным приемом, как не стало и основной темой.  В те же годы появляются серии «Арал» и неистовые «Аральские кружева» (1989) – вдымающиеся и рассыпающиеся брызги, прерывающиеся нервные линии, какие-то несущиеся по воде обрывки; случайные, не рисованные художником пятна неожиданно начинают складываться в узнаваемые фигуры; можно увидеть даже странные, призрачные лица.

Шелест пользуется здесь своей собственной техникой, которую он сам обозначает просто как «смешанную»: разлитый по листу клей, на который потом накатывается краска, и все это формируется пальцами художника и подручными инструментами, вдавливается, размазывается... Пожалуй, это первые  работы, в которых появляется то, что позже, в монотипиях, станет таким важным: непредсказуемость конечного результата, в котором реализуется  мощный импульс, изначально вложенный в произведение.

Очень близки к «Аральским кружевам» эскизы к дипломной работе «Ибн Сина» (Авиценна), выполненные в той же технике. Шелест считал, что  тема требует приближения к стилистике арабских рукописей; и он включает в изображение элементы традиционного узбекского орнамента, а наверху заглавного листа помещает цитату из Авиценны, написанную по-русски, но имитирующую арабскую вязь.

И почти в это же время – серия «Мечеть Гур-Эмир в Самарканде»: традиционная тушь, спокойные, уравновешенные горизонтально-вертикальные формы, завершающиеся округлым куполом; но напряженность присутствует и здесь – в фигурах молящихся.
 

Его работы – это не копирование действительности, а преобразование ее в почти или полностью символические образы


В 2000 году Шелест живет уже в Германии, в Кобленце, где его жена Марина работает со-куратором нескольких проектов в знаменитом Музее Людвига, а у Анатолия постоянно проходят выставки в различных городах Германии и за границей.

После первой же выставки в Кобленце, на которой были показаны серии иллюстраций к суфийской поэзии и другие работы Анатолия, привезенные из Ташкента, стало понятно, что прямолинейные немцы с радостью готовы принять «узбекского» художника, работающего на тему Востока. Тут нужно отдать должное той помощи и поддержке, которую оказала эмигрантам знаменитый востоковед Анна-Мария Шиммель, дружба с которой началась еще во время ее визитов в Узбекистан. В содружестве с ней созрел план создания хрестоматии «Каббала и Суфизм» с иллюстрациями Анатолия к каббалистическим и суфийским текстам. До издания дело так и не дошло – по причинам, далеким от эстетических. Однако тогда Шелест немедленно принялся за работу, решив, что выполнит ее в технике монотипии. Двое суток он практически не выходил из мастерской, сделав за это время более четырехсот листов размером А4. Каково же было его потрясение, когда он начал разглядывать их: на каждом листе были какие-то повторявшиеся крошечные белые значки, как будто напоминавшие буквы.

Здесь нужно объяснить, что такое монотипия. Она известна с 17-го века, ее название происходит от греческого моно — один и типус — отпечаток. На гладкую  поверхность  (чаще всего на стекло) наносится рисунок, сверху накладывается лист бумаги,  придавливается к поверхности и затем снимается. Получается единственный оттиск в зеркальном отображении (иногда можно получить еще один оттиск, но он будет отличаться от первого).

На первый взгляд это простейшая, даже примитивная техника. На самом деле монотипия – техника совершенно мистическая: в зависимости от сорта и количества краски, от особенностей бумаги – рыхлая она, хорошо впитывающая, или гладкая, размазывающая краску, – даже от силы, с которой рука прижимает бумагу, на оттиске появляются элементы, которые художник не прорисовывал и даже не задумывал. 

Итак, обнаружив загадочные значки, Шелест увеличил их при помощи ксерокса. Первое впечатление оказалось правильным: это были буквы, причем буквы ивритского алфавита!

            

            

      «Дарование Торы». Кобленц. 2002. Монотипия на бумаге

Он повторил эксперимент в серии «Ман». Силуэт Моше (Моисея) с распростертыми руками предстает как видение сквозь вертикально-горизонтальную сетку, нанесенную специальным гребнем. И снова в получившихся квадратиках сами собой появились значки, многие из которых были ивритскими буквами. Создается ощущение, что вся сетка представляет собой некоторый текст. Эта иллюзия не случайна: текст просто обязан здесь быть, и он присутствует, хотя мы и не можем его прочитать.

Фигуры «Собирателей Мана» из той же серии кажутся более реальными. Но и они не списаны с натуры – это лишь точно переданные характерные силуэты, ассоциирующиеся у нас с обликом завернутых в талит евреев – неважно, древних или современных.

Это событие – когда на листах чудесным образом проступили буквы тогда еще незнакомого художнику иврита – изменило всю его дальнейшую жизнь. Все, что происходило с ним раньше, все, что ощущалось интуитивно, оказалось лишь подготовкой к полному перевороту в сознании. С этого начался его путь к иудаизму, путь, который в  конце концов привел его в Израиль.

Когда говорят «еврейская тема в искусстве», в памяти возникают шаблонные, много раз виденные картинки: евреи, танцующие со свитком Торы; печальный галутный еврей, прилежно склонившийся над книгой и т.д. Но это не про Шелеста. Для него еврейство, иудаизм – всеобъемлющий Абсолют, где нет границы между прошлым и настоящим: все происходит сейчас и здесь, и он, Шелест, всему этому свидетель.

Что же касается изобразительных средств, то это, как уже было сказано выше – не копирование действительности, а ее осмысление, и для воплощения этого осмысления используется весь арсенал  современного художественного языка, которым Шелест владеет в полной мере и из которого выбирает то, что ему требуется для данного конкретного произведения.
 

Монотипия – техника совершенно мистическая: в зависимости от сорта и количества краски, от особенностей бумаги – рыхлая она, хорошо впитывающая, или гладкая, размазывающая краску, – даже от силы, с которой рука прижимает бумагу, на оттиске появляются элементы, которые художник не прорисовывал и даже не задумывал


Итак, Шелест увидел незнакомые ему буквы, которые он не рисовал – а это нужно было именно увидеть: ведь можно было и внимания не обратить на какие-то значки, а то и вовсе закрасить их. И еще он увидел лица, профили, фигуры, которых тоже не было в его рисунке. С этого времени монотипия, к которой он вообще-то иногда обращался и раньше,  стала его любимой техникой. Именно она, техника, где сочетается, казалось бы, несочетаемое – определенность первоначального  замысла, идеи, и вариативность, непредсказуемость того произведения, которое получается в результате, – давала ему возможность реализовать свое предназначение как художника.

А предназначение это было – выразить в искусстве связь всего сущего, извлечь эту связь из хаоса, показать осознаваемый мир как гармонию, как закономерность, но не застывшую, а постоянно движущуюся и изменяющуюся. Он выливает на поверхность краску и доверяется движению души и руки; но, что принципиально важно – делает это совершенно осознанно: речь не идет о подсознании, которое было когда-то провозглашено сюрреалистами основой творчества. Шелест всегда видит цель, видит ту совершенную  форму, которая уже существует, нужно только подобраться к ней, ухватить ее. Иногда это удается, иногда нет. И тогда он пробует еще и еще, полностью отдаваясь процессу, который – он уверен – в конце концов приведет его к желаемой цели.

В инсталляциях, объединенных общим названиям «Врата» и общей композицией и  стилистикой («Врата Исхода», «Врата молитвы», «Врата галута», «Врата слез», «Врата Геулы»), наряду с абстрактными, сами собой проявившимися образами, появляются фигуративные, конкретные, специально сделанные – а буквы ивритского алфавита уже не случайны, они крупно и четко прорисованы и выстроены в систему. Как и в последних – пока – инсталляциях, созданных уже здесь, в Израиле.

         

                     «Спасение Моше из вод». Иерусалим.
       Из цикла «Комментарии. Часть первая: Исход из Египта» 

      Из цикла «Комментарии. Часть вторая: Пустыня». Иерусалим 

«Комментарии. Часть первая: Исход из Египта» – в ней появляются отчетливые египетские мотивы и перерастают в величественные картины рождения народа. Образы окончательно конкретизируются – пирамиды, египтяне, история Моше. Но элемент случайности тоже никуда не уходит: соединение случайного и сознательного – это основа его работы.

«Комментарии, часть вторая: Пустыня». Это взгляд изнутри, «из шатров», в которых сидел народ во время сорокалетнего странствия по пустыне. Вполне земные образы: воины, рабыня, собиратели мана... Правда, за каждым осязаемым образом есть еще и намек на одну из заповедей.

Можно сказать, что и тут Шелест движется против потока: ведь известны 4 уровня постижения Торы: от простого смысла сюжетов до тайн, скрывающихся в этих текстах, доступных только великим знатокам. Он же начал с тайн, со скрытых, непонятных ему самому абстрактных образов и постепенно пришел к сюжетам, к конкретным изображениям людей.

Это то, что уже сделано. Но уже второй год на его «кухне» созревает новый проект. Как всегда, в муках: количество графических листов и холстов давно перевалило за сотню, а конца поискам не видно. Ждем.

Персональная выставка Анатолия Шмуэля Шелеста будет открыта со 2 по 15 октября в иерусалимской галерее «Скицца» (дерех Хеврон, 12).


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2017
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson