home
Что посмотреть

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Николай Луганский: «В музыке невозможно сказать, где ты выиграл, а где проиграл»

20.04.2018Лина Гончарская

После выступления на Мальтийском международном музыкальном фестивале Николай Луганский сыграет в Тель-Авиве в сопровождении Академического симфонического оркестра Санкт-Петербургской филармонии под руководством Юрия Темирканова

Николай Луганский — пианист почти невероятный в предлагаемых нынешней Вселенной обстоятельствах. Мастер большого концертного стиля, он играет столь утонченно, сколь остроумно; столь элегантно, сколь эмоционально; столь объемно, сколь мудро. Остается лишь дивиться тому, сколько неожиданного открывается вам по ходу игры, и какой удивительный сюжет выстраивается.

Пожалуй, узнаваемость Луганского — в мрачной поэтике высокой пробы. Здесь же — шарм безупречной романтики, отстраненность и надмирность, изысканность и аристократизм, сложная легкость и неэлементарность. Он — из того самого неевклидова пространства, когда важнее не что играют, а кто. Даже время с этим согласится.

— Николай, с Рахманиновым ведь такая история особая — из-за того, что сохранились записи его собственных выступлений... Когда вы прикасаетесь пальцами к чьей-то музыке, вам хочется почувствовать композиторскую мысль. А тут даже чувствовать не надо — можно просто послушать и уловить. Как же тогда «своя игра»?

— Честно говоря, я тут никогда не видел особой проблемы. Поскольку музыкальное произведение существует в разных проявлениях — и в нотном виде, и в записях, и в концертном исполнении, а самое главное — оно существует само по себе. Оно живое, оно и то же самое, и немножко другое сейчас, через пятьдесят лет, сто лет назад. Я слушаю рахманиновские записи и получаю огромное наслаждение художественное, но никоим образом не в качестве инструкции. В качестве работы для меня существует его нотный текст. То есть, наверное, это как-то подсознательно воздействует, но сознательно — точно нет.

Соглашусь, что Рахманинов как пианист выше почти всех, кто жил в двадцатом веке. Я думаю, он чисто внешне повлиял и на Микеланджели, и на Плетнева, и в особенности, по темпам, на Золтана Кочиша (был такой великий венгерский пианист, который, к сожалению, ушел от нас в прошлом году). Я обожаю рахманиновские записи, и в качестве дирижера тоже, но не думаю, что это как-то влияет на мою игру.

— Тем не менее ваше исполнение произведений Рахманинова считается эталонным — так пишут все и всюду. Но если вдуматься, что такое эталон?

— Фауст, кажется, говорил: «ведь я так высоко не ставлю слова, чтоб думать, что оно всему основа». Ну, пишут и пишут... если люди хотели сказать что-то доброе про меня, спасибо, мне очень приятно. Но серьезно это обсуждать... Вот если вы спросите, в чьем исполнении я обожаю Рахманинова, помимо самого Рахманинова — хотя он все-таки особняком стоит, — то существует запись Микеланджели Четвертого концерта, есть Горовиц, есть Гилельс, есть какие-то прелюдии у Рихтера. Однако я не верю, что есть что-нибудь такое совсем эталонное. Само произведение, как и само исполнение сегодня живет в этом зале на этом рояле, завтра — в другом зале и на другом рояле, и это уже чуть-чуть другое исполнение и, соответственно, другое произведение, и исполнитель уже чуть-чуть другой... Поэтому можно стремиться к какому-то своему эталону, который внутренне меняется незаметно для человека, но достичь его нельзя.

— А как вы относитесь к экспериментам в духе Александра Варенберга, пианиста-аранжировщика, который с подачи внука Рахманинова превратил его Вторую симфонию в Пятый концерт для фортепиано с оркестром? И как вы полагаете, одобрил бы Сергей Васильевич подобный ребрендинг?

— Думаю, подобные эксперименты абсолютно допустимы, а вот одобрил бы Рахманинов... Скорее всего, отнесся бы с усмешкой и промолчал. Он был человек довольно сдержанный и ядовитый. То, что я слышал, честно вам скажу — я не был впечатлен, но сам по себе подобный эксперимент говорит о том, что Вторая симфония Рахманинова — это такая музыка, к которой все хотят прикоснуться. Вот, скажем, Бах. Сколько всего создано на основе «Шутки» из Второй оркестровой сюиты, или арии альта из «Страстей по Матфею»! Кто-то в восторге, кто-то равнодушен, но это свидетельствует о том, что речь идет о музыке такого масштаба, что всем, кому не лень, хочется как-то в ней поучаствовать. Иногда это получается здорово, чаще всего это трогательно-наивно, порой смешно, но чуть ли не каждый стремится выступить со-творцом. На мой взгляд, в симфоническом варианте Вторая Рахманинова звучит лучше, но и так тоже замечательно. Ну просто такая музыка, она выдерживает самые разные обработки.

— Отрадно, что ремейкам все-таки не удастся затмить оригинал — это как некая татуировка в музыкальной памяти, ее уже не свести... А на ком лично для вас закончились великие композиторы, писавшие для фортепиано? Или они продолжаются?

— Вероятно, они продолжаются. Для меня они, может быть, закончились, но это скорее говорит о том, что мы ленивы и нелюбопытны. А вообще-то это философский вопрос. Последние композиторы, у которых я всё-всё-всё обожаю — ну понятно, Рахманинов, Равель, это совсем классика, — Рихард Штраус, Прокофьев, Барток. А дальше у Шостаковича есть огромная масса музыки, которую я очень люблю, но уже выборочно, одно-два сочинения у Шнитке, «Курские песни» у Свиридова... Вы, правда, про фортепианную музыку спросили, тут еще сложнее. Скажем, я играл «Каприччио» Плетнева, оно такое полистилистическое, но есть места, близкие к авангарду, хотя это очень древнее его сочинение. Что-то из того, что я слышал, меня интересовало. К примеру, недавняя музыка, которая какие-то струны во мне затронула, — два фортепианных концерта шотландского композитора Джеймса Макмиллана. Хотя там роль рояля не так важна, как роль оркестра, который невероятно красочен. Все-таки мое — это, наверное, не из последних пятидесяти лет. Я достаточно мало играл Альбениса, хотя это композитор для рояля почти такого же масштаба, как Лист и Рахманинов. Есть русская музыка начала двадцатого века, и Глазунов, и Метнер безусловно, и Катуар, и северная музыка — Сибелиус, Нильсен... Я и Нильсена бы сыграл, его Чакону и какие-нибудь пьесы. Очень много великой музыки, трудно объять необъятное... Так или иначе, я немножко консервативен в своих привязанностях. Ну, что делать.

— Кстати, я слышала, что вы — тот самый редкий ребенок, который сам захотел учиться музыке. Правда ли это?

— Это правда, но я только в последнее время узнал, что это скорее исключение, чем наоборот. На примере своих детей. Я был уверен, что если в доме стоит пианино, то к нему просто бросаются и на нем сами всё подбирают... Но это оказалось не так. Не захотели. У меня же было так: папа физик, мама химик, мама родилась в эвакуации в Душанбе, папа в селе Калужской области, в Москве встретились, папа учился на физтехе в Долгопрудном, мама в университете на химическом факультете. Они познакомились, поженились, родили двоих сыновей, я второй сын, они любили музыку, в доме даже было десять-двенадцать пластинок с классической музыкой, все не вспомню, но то, что помню — Мария Гринберг, Сонаты Бетховена, и Белла Давидович играла Шопена. Вот это мои первые большие привязанности. Родители пели Окуджаву, папа на гитаре аккомпанировал — типичные шестидесятники. Я родился в 72-м, но папа сказал, что учить музыке ребенка он ни за что не будет, потому что видел, как из-за этого лишаются детства, и какой ужас отражается в детских глазах, когда положено являться к инструменту. А папа любил (да и сейчас любит — родители, слава Богу, живы и относительно здоровы) всегда чему-то новому учиться, к примеру, под Калугой выучил самоучкой английский и немецкий — детство у него было непростое, его отец воевал, попал в плен, четыре года на свободе, а потом новый набор, и он пять лет просидел в лагере, с 1950-го по 1955-й, вышел по амнистии, но реабилитировали только в 1989-м. Ну, обычная история. Так вот, папа купил маленькое пианино, начал подбирать на нем «Пусть всегда будет солнце», мне было пять с половиной лет, и я ему сказал, что он все время не ту ноту берет. Он заинтересовался, выяснилось, что у меня абсолютный слух. А он, физик-практик, был уверен, что абсолютный слух — это выдумка всяких СМИ для того, чтобы дурачить народ. И когда он убедился, что у меня абсолютный слух, то, естественно, на него это произвело впечатление. Он отвел меня к соседу по даче, профессиональному музыканту и крайне интересному человеку — в общем, так я начал учиться музыке.

— И занимались поначалу самостоятельно? Когда же в вашей жизни возник образ учителя?

— Ну вот сосед по даче — это первый такой гуру. У него было пианино, он умел играть, а человек, который умел играть прелюдии Шопена, производил на меня тогда огромное впечатление. Была еще женщина, преподававшая в Гнесинке, хорошая знакомая Анны Павловны Кантор, ее звали Мария Александровна Шарикова. Так вот, летом мы жили на даче, и я занимался с соседом, Сергеем Александровичем Ипатовым. Любопытный человек, он из детдома, в 14 лет впервые начал учиться играть на фортепиано и уже в 18 поступил в консерваторию к Игумнову. Огромного таланта человек, с очень тяжелым характером. Никакой большой карьеры у него не сложилось, но он даже сочинял музыку — в традиционном таком стиле. Русский самородок, самоучка со всеми плюсами и минусами. Он же сказал, что идти мне надо не в Гнесинку, а в ЦМШ. Я поступил в ЦМШ, он советовал поступать к Тимакину, но Тимакин в это время на год уехал куда-то, кажется, в Югославию. И я поступил к Татьяне Евгеньевне Кестнер. Вот это моя настоящая, законная и долговременная учительница. Ученица Гольденвейзера, который, собственно, и основал Центральную музыкальную школу.

— Ну и вы тоже, значит, ученик Гольденвейзера, через поколение...

— Да, и еще любопытно, что когда я раз в пять лет на просторах земного шара встречаю Анну Павловну Кантор, она мне каждый раз говорит: «о, коллега, мы с вами ученики одного и того же учителя!» Это правда. Я и Анна Павловна Кантор учились у Татьяны Евгеньевны Кестнер. Довольно забавно.

— Еще как, учитывая изрядную разницу в возрасте... Думаю, стоит напомнить тем, кто нас читает, что Кантор — учительница Евгения Кисина, который, как и вы, далек от гламура, мишуры, шоу-бизнеса. Хотя иные современные музыканты, мыслящие себя по классическому ведомству, полагают, что иначе можно сойти с дистанции. Как вам удается не прогибаться под изменчивый мир? Ведь он так нелеп...

— А я не думаю, что в мире что-то меняется в этом плане. Бетховен про Россини думал значительно более резко, чем вы о людях шоу-бизнеса, да и Шуман про Листа... «Ужасный век, ужасные сердца», писал в начале тридцатых годов 19-го века о веке 17-м Пушкин. Так уж повелось, что в каждую эпоху нам кажется, что такого ужаса еще не бывало. Масс-культура влечет за собой огромный вал денег, и, соответственно, огромный вал денег дает огромное количество работы людям вокруг, то есть это такая индустрия грандиозная, но я в этом, честно говоря, трагического не вижу. Потому что не уверен, что из-за этого место классической музыки в мире уменьшается. Может быть, в пятидесятые годы Советский Союз мог похвастать довольно большим интересом к классической музыке, хотя и сейчас отдельные города мира, Амстердам, например, да и Тель-Авив, полагаю, тоже не обделены таковым. Оттого я не воспринимаю это так драматично. 

— Но все-таки vanitas vanitatum et omnia vanitas, жизнь суетна, согласитесь. Вот вы давно мечтаете построить концертный зал в усадьбе Рахманинова в деревне Ивановка в Тамбовской области, где он написал все главные сочинения русского периода...

— С этой усадьбой вообще интересная история. Рахманинов родился на севере, около Великого Новгорода, но никогда там не жил — родители его развелись, и он жил поначалу с бабушкой, потом у Зверева, который стал его первым настоящим педагогом, а свой дом у Рахманинова появился, когда ему было лет 16-17. Имение в Ивановке, на юго-востоке Тамбовской области, принадлежало его тетке, которая вышла замуж за Сатина. Однажды он приехал туда летом, и встретил там огромное количество двоюродных сестер, на одной из которых в конце концов женился. Так что его тетка стала еще и его тещей. На этот родственный брак, к слову, нужно было получить разрешение Николая Второго. И он стал проводить там по полгода, с апреля по октябрь. Русская деревня, простая, но очень милая дворянская усадьба, где он написал 80% своей великой музыки — он любил это место, он признавался уже в эмиграции: «всегда стремился в Ивановку и стремлюсь туда сейчас». Конечно, он никогда после 1917 года не возвращался в Россию. А усадьба приходила в упадок, постепенно от нее остались одни развалины, а потом даже развалин не было, всё это было растаскано. И вот в начале семидесятых там построили сельскую школу, и туда приехал молодой учитель, комсомолец Александр Ермаков из Казахстана. Начал там преподавать массу разных дисциплин, и неожиданно для себя выяснил, что в Ивановке жил Рахманинов... Ну, об этом надо книги писать, фильмы снимать — как три молодых сельских учителя случайно встретили Сац и директора Глинкинского музея и сказали, что те просто обязаны воссоздать усадьбу и открыть в ней музей Рахманинова. Ермаков, кстати, в Ивановке остался и остается по сегодняшний день, он стал директором музея-усадьбы. Я бы сказал, что Александр Иванович там и руководитель, и шериф, и главный знаток всего, что связано с Рахманиновым — то есть и историк, и музыковед, и полицейский, и глава райончика. В общем, герой нашего времени. Я туда езжу по возможности каждый год, в августе, и играю концертик на открытом воздухе. Ну и пытаюсь помочь в построении концертного зала и чего-то вроде гостиницы, хотя вы же понимаете, что такое русская деревня со всеми сложностями. Однако вы правы, главная моя мечта — чтобы в деревне Ивановка был рахманиновский фестиваль.

— Но в Тамбове уже проходит Рахманиновский фестиваль, которым вы руководите?

— Он проводится уже 38 лет, в основном им занимался Виктор Карпович Мержанов, известный профессор. После того как его не стало, тамошнее руководство спросило, можно ли меня заявить в качестве художественного руководителя. Я дал согласие. Но ни в коем случае нельзя сказать, что это мой фестиваль. А Ивановка — это мечта, которая может воплотиться, но, наверное, не скоро. У русской деревни своя специфика. Туда и добраться-то сложно, от Тамбова до Ивановки 150 км, что совсем неблизко. Там живут люди, отрезанные от живой музыки, живых театров, в то время как в европейских деревнях происходит много чего замечательного. И я считаю, что в России это тоже должно происходить.

— Русская деревня с праздностью вольной, подругой размышленья... муза Пушкина, Тютчева, Фета, Пастернака и прочих поэтов, которым вы, насколько мне известно, благоволите — за музыкальность стиха?

— Ну, ко всем за разное, хотя Тютчев, наверное, наименее музыкальный поэт, у него явный крен в сторону глубины мысли, иногда в такой афористической, краткой форме. Пастернак, безусловно, более музыкальный поэт, у Фета — невероятная красота звучания стиха, а Пушкин — совершенно отдельная история. Человек, не понимающий ни слова по-русски, может слушать его стихи как музыку, но для понимающих глубина мысли совершенно непостижимая. Так мне кажется, впрочем, я просто любитель.

— Вы ведь любите и стихотворные «пирожки» про композиторов? Какой у вас самый любимый?

— У меня с полсотни таких, которые я люблю. Много музыки в этих «пирожках». Из двустиший, по-моему, самое шедевральное — это: «Женат два раза неудачно. Одна ушла, другая нет». Вот есть еще «порошок», ответвление «пирожка»: «Пришел Бетховену по почте какой-то странный коробок. С письмом: Дарю. Тебе нужнее. Ван Гог».

— Восхитительно. А слова народные?

— Ну, слова народные, хотя, конечно, у каждого «пирожка» имеется свой автор. У меня есть такой приятель, Саша Гаспаров, он живет в Париже, преподает в Парижской консерватории, а в Москву летает на день-полтора на слет «пирожкистов». Поскольку «пирожки» — это очень русскоязычное явление, собрания любителей жанра происходят в Москве.

— Еще из русскоязычных явлений: я слышала (и меня это ужасно заинтриговало), что вам импонирует «Сказка о рыбаке и рыбке». Отчего?

— Почти всё, что написал Пушкин, заслуживает того, чтобы в это вчитываться, всматриваться и вдумываться. Но «Сказка о рыбаке и рыбке» — нечто особенное. Мне когда-то казалось, что это безумно русский сюжет, но меня разочаровали. И в других странах есть похожие сюжеты, по крайней мере, на севере Голландии, который целиком связан с морем — там это называется «Сказание о старухе», сюжетная линия практически та же самая. И вот что примечательно: в пушкинской сказке встречаются места достаточно даже жестокие, скажем, когда старик в первый раз пытается возражать старухе, дескать, с ума сошла, ни ступить по-царски не умеешь, ни молвить, — и как слуги его лупят, отгоняют, и ремарка: «А народ-то над ним посмеялся». То есть не над старухой — над ним. Впрочем, не нужны тут мои комментарии, такие вещи нужно просто перечитывать, и в десятый раз, и в тридцатый...

— Скажите, а душе вашей ближе клавирабенды или выступления с оркестром?

— Я играю в разных жанрах, и клавирабенды, и камерную музыку играю, но больше всего, пожалуй, играю с оркестром. Я просто очень люблю музыку, а замечательная музыка есть и там, и там. Хотя разница все-таки большая. Клавирабенд — это когда ты один два часа на сцене, и тут никто не поможет, не помешает, не на кого показать пальцем, нельзя почувствовать чей-то локоть. И это, конечно, более серьезно, и нервные затраты больше. Но концерт с оркестром — это тоже показатель. Если пианист играет с оркестром, слышно, насколько он знает музыку, знает партитуру, знает, что такое игра еще и на других инструментах, в курсе, кто в это время играет тему, а кто аккомпанирует... Кстати, в мире наблюдается общая тенденция: чуть-чуть увеличивается у пианистов количество концертов с оркестром и чуть-чуть уменьшается клавирабендов. Это трудно проанализировать, и я, когда был помоложе, был этим потрясен. Мне казалось, что есть какие-то простые экономические вещи: одно дело — заплатить гонорар одному исполнителю, и другое дело — оплатить 80 человек оркестра, и дирижера, и пульты, и ноты, и пенсии... Однако выяснилось, что значительно проще оплачивать все эти сто человек, чем одного пианиста на сцене. Поразительно, но факт.

— Как же так?

— И государство, и муниципалитеты, и частные спонсоры предпочитают давать деньги на то, с чем связана большая группа людей, команда. И в этой группе обязательно должен быть кто-то главный, дирижер к примеру, или концертмейстер, то есть обязательно должна быть такая пирамидальная конструкция. И простой народ тоже больше идет туда, где на сцене большое скопление людей. Самый уязвимый жанр — это та музыка, которая я безумно люблю: струнный квартет. Главное для меня, к примеру, что создал Бетховен вообще в музыке — это струнные квартеты. Это самый трудный жанр для широкой публики. Несмотря на то, что свои главные и новые слова Бетховен сказал именно в этом жанре. А уже во вторую очередь — в фортепианных сонатах и симфониях. Поэтому концерт с оркестром более практичен, если уж кто-то совсем категорически от него не отказывается, как это сделал Григорий Соколов. Тогда, если человек отчасти плывет по течению — пока что у меня так — то в процентном отношении 50 или чуть больше процентов — это концерты с оркестром. Процентов 35 — это сольные выступления. Процентов 10-15 — камерная музыка.

— Непросто, наверное, всякий раз вживаться в оркестр, порой и вовсе незнакомый?

— Все-таки общий уровень оркестрового музицирования в мире за последние полвека вырос колоссально. Понятное дело, что в Америке есть 20 оркестров просто феноменальных, и в Англии очень высокий уровень. Это все знают. Но иногда я поражаюсь, попадая в маленькие города. В испанском Вальядолиде, к примеру, прекрасный оркестр. Или в датском городе Оденсе, где я сейчас нахожусь, оркестром руководит Александр Ведерников, и играют они потрясающе. Раньше же всё было иначе. Если вы представите себе времена Листа, то поймете, почему он делал безумное количество аранжировок — их просто не было, этих оркестров, которые могли как-то сыграть симфонию Бетховена: был один оркестр в Вене, один оркестр в Лейпциге, по пальцам можно пересчитать... А сейчас несколько сотен прекрасных оркестров, и это объективно. Я с очень большим количеством дирижеров играл, их более двухсот, и могу утверждать, что полное несовпадение с дирижером — это редкость. Музыканты учатся играть в камерных ансамблях, петь в хоре, и хотят в итоге в этой музыке сойтись вместе. Ну да, они могут идти к ней с разных сторон, но в итоге должны как-то сойтись. Конечно, есть любимые дирижеры, есть те, с кем очень легко, удобно, приятно и не нужно ничего обсуждать. Из великих дирижеров самые большие впечатления — Темирканов, безусловно; из тех, с кем я много играл в последние годы — Шарль Дютуа, очень легкий человек (не случайно он был любимым дирижером и мужем Марты Аргерич). А вот музицирование на двух роялях — это более уязвимое и сложное искусство.

— Тут самое время вспомнить ваши дуэты с Вадимом Руденко и конкурс Чайковского, на котором вы его все-таки опередили...

— Мы очень хорошими приятелями были и до конкурса, а после стали друзьями. Это в большей степени даже говорит о нем, чем обо мне. Ну, у пианистов это нормальная ситуация, у нас конкурентная борьба если не отсутствует, то ее значительно меньше, чем у дирижеров и у вокалисток. В первую очередь у дирижеров. Потому что настолько профессия неуловимая, настолько она зыбкая, настолько зависит от мнения... Соответственно, если музыканты в оркестре тебя терпеть не могут, то они не будут играть как в последний раз в жизни; да и вообще, дирижеры друг о друге редко отзываются с уважением (смеется). А с Руденко мы очень дружим и сейчас, у нас полное взаимопонимание в музыке, хотя играем не очень часто, разок-два в год — все-таки репертуар для двух роялей несравним с репертуаром для одного.

— А еще с кем-то играете в паре?

— Сейчас почти не играю, но играл. В первую очередь должен назвать Татьяну Петровну Николаеву, мою основную учительницу, помимо Кестнер и Доренского. С Николаевой я играл неоднократно в четыре руки на двух роялях. А после из таких запомнившихся пару раз мы играли с ее замечательным учеником Михаилом Петуховым — в основном концерты памяти Николаевой, с Кавакосом играли, с Борей Березовским два раза играли в Вербье... Кстати, сейчас в Вербье был экзотический случай — мы сыграли, причем об этом стало известно чуть ли не накануне выступления, с Юджей Ванг. Это был концерт, посвященный 50-летию Кавакоса, который ввиду разных семейных потерь и несчастий не приехал. Я думал, что всё будет отменено, но Вербье решил, что надо устроить концерт лучших друзей Кавакоса. В итоге я играл с Юджей Ванг, причем Вторую сюиту Рахманинова.

— Жаль, не довелось услышать... Зато в Израиле вы исполните его Третий фортепианный концерт. 

— Я обожаю этот концерт! За прекрасные мелодии, за искуснейшие трансформации тематического материала, да что там говорить, лучше просто взять партитуру и увидеть всё это своими глазами... К слову, Третий концерт тоже был написан в Ивановке. Что касается Израиля, то я был в вашей стране один раз в жизни, лет семь-восемь назад, играл Шопена. И с удовольствием приеду еще.

— Помимо игры в бисер, вы ведь еще играете в шахматы... Есть ли нечто общее между шахматной и музыкальной логикой?

— Ну, в Советском Союзе это было поголовное увлечение, все мужчины, от интеллектуалов до дворников, играли в шахматы, поэтому и я играл, меня папа научил, и среди музыкантов это безумно популярная игра до сих пор. Прокофьев и Ойстрах играли в шахматы как мастера спорта. Я и сейчас могу сыграть какие-то блиц-партии и посмотреть шахматные новости, у меня много друзей среди выдающихся шахматистов. Мне кажется, сочетание логики и фантазии здесь обратно пропорционально. То есть в шахматах 90 процентов логики и 10 процентов иррационального, фантазии, а в музыке наоборот. По крайней мере, в ней 75 процентов необъяснимого, нелогичного, неуловимого и 25 процентов того, что можно проанализировать. В музыке невозможно сказать, что правильно, а что неправильно, где ты выиграл, где ты проиграл, где истина, а где ложная дорога. А в шахматах это есть: правильно и неправильно. На мой взгляд, музыка имеет больший охват, чем шахматы, все-таки шахматы — это игра, а музыку можно сравнить с жизнью. Мы, к примеру, многое в жизни не можем постичь, возникновение живого из мертвого, скажем. Чайник может теоретически закипеть в снегу, но практически этого не происходит. Из мертвой природы не должна была возникнуть жизнь, но все-таки возникла. Так вот и музыка. Поэтому в ней необъяснимого больше. Видимо, музыкант, играющий в шахматы, хочет на какое-то мгновение уйти от этого неуловимого и не поддающегося оценке к тому, что очень сложно, но логично, где всегда есть ответ.

Выступления Академического симфонического оркестра Санкт-Петербургской филармонии под руководством Юрия Темирканова пройдут 9 и 10 мая в Израильской филармонии (тель-авивская аудитория имени Чарльза Бронфмана). 9 мая прозвучит «Ленинградская» симфония № 7 Шостаковича, 10 мая Николай Луганский с оркестром исполнят Фортепианный концерт № 3 Сергея Рахманинова, а оркестр — симфоническую сюиту «Шехеразада» Римского-Корсакова.

Фото: Caroline Doutre and NaЛve

Впервые интервью было опубликовано в журнале «Мальтийский вестник»


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2018
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson