home
Что посмотреть

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Cul de Sac, или Шесть персонажей в поисках выхода

17.08.2018Лина Гончарская

Танцевальная компания Kor'sia из Мадрида показала тель-авивцам, как легко забрести в «Тупик»

Разве это не то место, где человек прекращает исчезать?
Сэмюэл Беккет. Безымянный

Спектакль начинается с вешалки. Старинной, скорее даже, старомодной.
Нет, не так.
Спектакль, который на сцене, начинается с вешалки. Спектакль, который в зале, начинается с серого существа, которое то бродит, искательно заглядывая публике в глаза, то усаживается на самом краю нашего седьмого ряда.
Народу в зале не так уж много – чай, не фламенко.

 

Идея создания «Тупика» (Cul de Sac), где в буквальном смысле оживают фигуры испанского скульптора Хуана Муньоса, осенила парочку итальянцев – Антонио де Роза и Маттиа Руссо – при наблюдении за экспонатами выставки Муньоса в Милане. Там его серые, как водится, и каучуковые люди буквально прилипли к полу, поскольку автор лишил их ступней. Отчего Антонио де Роза и Маттиа Руссо, танцовщики и хореографы, очаровались именно скульптурами без ступней (ибо, как признаются они сами, Муньоса оба полюбили задолго до той выставки)? Ну, ясное дело, Беккет.

Я чувствую, что спина моя выпрямлена, шея напряжена, не повернута и кончается головой, как палка – набалдашником. Нет, никакой бороды у меня нет, и волос тоже нет, большой гладкий шар на плечах, лишенный подробностей, не считая глаз, от которых остались одни глазницы. И если бы не слабые свидетельства ладоней и подошв, отвести которые до сих пор не удалось, я бы с удовольствием решил, что по форме, а возможно, и по содержанию, я представляю собой яйцо.*

Беккет получился похожим на того, кого увидела некогда Маги Марен (а может, это мне кажется, ведь эмпирия всегда вариация сознания, где что-то с чем-то рифмуется). Стрела-игла, пущенная парочкой итальянцев, опять-таки попадает точно в цель: дряблое социальное тело аудитории начинает колыхаться в такт, пока не замирает завороженно, наблюдая, как бесполые не-индивиды, все на одно серое лицо, с пугающей грацией скользят по полу. Все оплетены единым ритмом, коллективный танец доминирует, но есть и дуэты, и трио; никаких соло, разумеется.

Лексика хореографов, между тем, от серой предельно далека, ибо много тут свежего изобретательства, и даже ноги, подставленные одному из серых анонимов вместо стула, изогнуты под невиданным ранее углом. Да и тела до эффектного эластичны: серые фигуры способны вращаться вокруг собственной оси, двигать головой, плечами, руками и ногами в разных темпах. Казалось бы, абсолютный Хуан Муньос: в окрестностях его идей бродят шестеро персонажей «Тупика», то и дело прячась в складках пространства, такого же серого, как и они сами. Пятеро внизу, шестой где-то наверху, на чердаке, в пролете лестницы. Незаполненная пустота, где ожидание события куда важнее его самого.

Место моего пребывания может быть бескрайним, а может иметь всего четыре метра в диаметре. Что одно и то же, если речь идет о его видимых пределах. Мне нравится думать, что я занимаю центр, хотя это весьма сомнительно. В некотором смысле мне было бы выгоднее находиться на окружности, так как взгляд мой неизменно устремлен в одну сторону.

Монохромные фигуры цвета пепла – а может, угля – уютно чувствуют себя в пространстве, лишенном дневного света. Косолапят, горбятся, скрючиваются, ползают по полу, дразнятся, смеются и любят. И хорошо так, без запинки, делают вид, что вот так вот, вдруг, способны распрямиться и станцевать красивые балетные дуэты. И даже высмотреть в свои бинокли с горящими угольками путь к свободе. Хотя, устремляясь к оной, танцоры неизбежно замедляют темп. Ну не могут они покинуть свой мир, где застряли навсегда, как стеклышки в плохо встряхиваемом калейдоскопе. Хотя красок в их мире поменьше, чем у стеклышек, им вовсе незачем бежать куда-то: чем плох бег на месте? Ведь вход – он же и выход, и выход – тот же вход.

И потому оставили в дырах свои фонари, многочисленные фонари, чтобы дыры не могли затянуться, вроде гончарной глины, мощные фонари, зажженные и направленные внутрь, чтобы заставить его думать, что они еще здесь, несмотря на молчание, или что серый свет – естественный, или чтобы он страдал по-прежнему, ибо он страдает не только от шума, но и от серого цвета, от света.

Тут, кстати, и названия есть, всех этих красивых серых частей. Их показывает на табличках притулившийся в правой кулисе чудик. Eclipse, то есть затмение; Booking Over; Epidemia; Ritornello. И много стульев, позаимствованных у другого абсурдиста, Ионеско. И игра в «Музыкальные стулья» (с кинематографическим slow motion в финале), которую затевают все шестеро под музыку Нино Рота из «Амаркорда». Тут-то, а может, раньше, вы понимаете, что значит для парочки итальянцев Федерико Феллини, его непроявленный юмор и цвет его кандибобера.

       

Еще тут, кстати, звучит Арво Пярт. И песня Мерседес Соса «Свободная птица» напоследок. Ведь в принципе, сказали хореографы во время беседы, состоявшейся сразу после спектакля, Cul de Sac – это о свободе. Свинцово-серой.

Воздух, этот воздух, что можно сказать о нем? Поближе ко мне он серый, мутно-прозрачный, чуть подальше густеет, расправляя тонкие непроницаемые завесы. Неужели я испускаю слабый свет, позволяющий видеть то, что происходит под самым моим носом? Ничего похожего на ночь там, где я нахожусь. Только серый туман, сперва дымный, потом вовсе непроницаемый, и все же светящийся. А может быть, этот непроницаемый для моего взгляда экран, похожий на уплотнившийся воздух, – не что иное, как сплошная стена, плотная как свинец? Чтобы выяснить это, понадобилась бы палка или шест и возможность управляться с ней, первая без последнего была бы малополезна, и наоборот. Синтаксис могу и усложнить. Я метнул бы эту палку, как дротик, и определил бы по звуку удара, является ли то, что меня окружает и ограничивает мой мир, обычной пустотой или наполненностью.

Kor'sia, молодой испанский коллектив из Мадрида во главе с блондином Маттиа Руссо и брюнетом Антонио де Роза, занимается поиском искусства вне вербальных коммуникаций. Их не на шутку занимают отношения внутри сценического пространства; даже, пожалуй, поболе, чем собственно танец. Они исследуют естественные реакции тела, которое часто недоговаривает. Их язык театрален, странен, алогичен, своеобразен и очень точен. В том числе язык вербальный: «Cul de Sac, фраза окситанского происхождения, буквально переводится как «дно мешка» и означает тупик, ситуацию, из которой нет выхода, или дорогу, которая никуда не ведет, – говорит Руссо. – Это, по сути, отражение нашего общества. Мы живем в обществе, откуда нет выхода, мы не можем обходиться без мобильного телефона, не способны выжить без интернета, нам нужен постоянный поток информации. Современный человек, враждебная среда, которая нас окружает, последствие наших разрушительных действий и отсутствие свободы – всё это Kor'sia.

Ранее Руссо и де Роза танцевали в Испанской национальной танцевальной компании (Compañía Nacional de Danza de España), но затем покинули ее, дабы полностью посвятить себя новому проекту – вместе с Диего Тортелли и Джузеппе Дагостино. Речь идет о первом исследовательском проекте компании Kor'sia – «Физические и ментальные пределы, которые противостоят желанию каждого человека реализоваться». Он-то и стал отправной точкой «Тупика», где физические и ментальные пределы концептуальной вселенной спектакля ограничены вездесущей ритурнелью.

Но чернеет ли все, или светлеет, или пребывает серым, предпочтем серый цвет, потому что он – серый, и этого достаточно, составленный из светлого и черного, и тот и другой, становящийся только тем или только другим.

Даже константы существуют ради вариации, тому же служит ритурнель. Ритурнель – это кода, конец тупика, последний сантиметр нити Ариадны, вот-вот, вот-вот, как у Пауля Клее, черная дыра станет серой точкой. Нелокализуемым хаосом, лишенным измерений; точкой, которая в конце концов выходит из самой себя и становится территорией; или, если вспомнить Жиля Делёза, ритурнелью, удостоверяющей консистенцию территории. Как говорит Роберт Милликен, в бесконечности такие ритурнели должны воссоединиться с песнями молекул, перестать быть земными, дабы стать космическими (космос как огромная детерриторизованная ритурнель) и продолжить поиски внутренней свободы. Чем, собственно, и заняты заключенные в четыре стены персонажи спектакля. Одному/одной из них, кстати, все-таки удалось преодолеть четвертую стену и оказаться в зале (см. начало).

                    

Серый цвет ничего не означает, серое молчание не обязательно временное затишье, которое так или иначе минует, оно может быть окончательным, а может и не быть. Однако фонари, оставленные без присмотра, не будут гореть вечно, совсем наоборот, они погаснут, мало-помалу, некому будет их подзаряжать, и они рано или поздно умолкнут.

Швырнуть бы камень метафизики или, на худой конец, философский камень и в автора сего, и в авторов того... Гм.

За вешалкой стоит стол, покрытый чем-то старомодным. Может, скатертью. На нем ваза, в ней – большой белый цветок. Цветок со столом, кажется, наблюдают за серыми фигурами. Есть только настоящее, пусть и в чьей-то памяти, потому что жить можно только в данный момент, утверждают де Роза и Руссо, для которых чувство времени сродни чувству ритма и передается через вибрации тела, у которого уже есть свой внутренний ритм и объективное время. Внутри чистой и совершенной эстетической формы они ищут и находят кривые углы, угловатые позиции, подчеркнуто уродливые движения, похожие порой на размытое стаккато.

Даже самому красноречивому телу положен предел. Спектакль, начавшийся с вешалки, заканчивается шкафом. Большим и цинковым.

Ну а чем же еще, собственно.

Ждал ли я где-нибудь того момента, когда это место приготовят для меня? Или оно ждало того момента, когда я появлюсь и заселю его?

Фото: Guy Eichelberg (и не только)

* Здесь и далее курсивом – это Сэмюэл Беккет, «Безымянный»


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2018
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson