home
Что посмотреть

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Эскизы к закату, или Возможность острова

02.10.2018

Проект M.ART впервые устраивает в Израиле авторский вечер Леонида Десятникова, одного из самых исполняемых и значимых современных российских композиторов. Музыковед Дмитрий Ренанский объясняет, как устроена его музыка и почему в его творчестве так много цитат и стилизаций

История русской музыки всегда и во все времена писалась галломанами или германофилами — но не англоманами. Тем более удивительно, что одним из главных культурных героев российской сцены рубежа ХХ и XXI веков стал композитор, выглядящий англоманом par excellence. Речь тут, разумеется, идет отнюдь не столько о прямом влиянии британской музыкальной традиции и не о попытке ее апроприации на русской почве, сколько об особом типе художественного сознания, генетического кода, modus vivendi, столь свойственного (или по крайней мере близкого) резидентам Соединенного Королевства.

Подчеркнутый консерватор, денди, острослов, безошибочно опознающийся по фирменному чувству юмора. Искушенный сноб, в повадках которого утонченность самым естественным образом сочетается с неприхотливостью, застенчивость — с тотальной иронией, а имманентная парадоксальность замешана на твердой уверенности в том, что главный смертный грех — это быть скучным. Знакомьтесь — Леонид Десятников, композитор, каждое сочинение которого выглядит продуктом единства и борьбы противоположностей. Композитор, настаивающий на возможности существовать как остров, сам по себе — и одновременно отчетливо осознающий себя частью Материка, частью Суши мировой (музыкальной) традиции.

Ключевая тема, главный герой и основной инструмент сочинений Десятникова — музыкальный язык. Автор балета Opera (2013) и вокального цикла Dichterliebe und Leben (1989) предпочитает изъясняться с помощью лингвистических шуток, жонглируя несколькими значениями одних и тех же лексем и поминутно упражняясь в непереводимой игре слов. У этих кунштюков почти всегда имеется трагическая изнанка, так что до абсурдизма в духе Сэмюэла Беккета тут рукой подать — пускай отточенная элегантная ирония композитора напоминает скорее об Оскаре Уайльде. Тем более что сам Десятников предоставляет для этого достаточно оснований: один из самых обаятельных людей современной России, у которого что ни слово, то афоризм, он выглядит совершеннейшим двойником Лорда Генри из «Портрета Дориана Грея».

Коллекцией рафинированных beaux mots выглядит и музыка Десятникова. Избегающая звукового экстремизма, шокирующих авангардистских манифестаций и концептуальной зауми, она накрепко цепляет слух вроде бы не самым очевидным для так называемого «современного искусства» свойством — качеством выделки, доведенным до совершенства ремесленническим мастерством. Точка опоры этой самоценной виртуозности — классико-романтическая традиция. Десятников почти всегда пишет «по мотивам», «по канве», «по направлению» — комментируя, оставляя заметки на полях, конструируя развитую сеть из сносок и гиперссылок: нужно ли уточнять, что эта лукавая дистанция только выявляет, подчеркивает принадлежность автора этой самой традиции.

В разных произведениях она проявляет себя по-разному. Где-то в качестве строительного материала используется точная цитата, становящаяся основой для вариаций — тема финала «Прощальной симфонии» Гайдна в «Вариациях на обретение жилища» (1990), «Лебедь» из «Карнавала животных» Сен-Санса в Du côté de chez “Swan” (1995), последняя песня из «Зимнего пути» Шуберта в Wie der Alte Leiermann… (1997). Но едва ли не чаще Десятников имеет дело не с конкретным первоисточником, а со стилем, культурным кодом, набором художественных маркеров и хэштегов: широко трактуемое английское барокко, увиденное сквозь призму прерафаэлитов (Leaden Echo, 1990); романтическая Lied (Dichterliebe und Leben); интонационный мир Астора Пьяццоллы (Tracing Astor, 1999).

Общей для абсолютного большинства сочинений Десятникова остается, однако, схожий способ работы с традицией — остранение, помещение ее в неожиданный, парадоксальный контекст. В этом смысле наиболее очевидным пластическим аналогом музыки петербургского композитора выглядит Большой двор Британского музея, перестроенный Норманом Фостером: подлинник и переосмысляющие его кавычки взаимодействуют настолько интенсивно, что граница между текстом и контекстом постепенно исчезает. Для каждой новой партитуры эта стратегия выстраивается по-своему — постоянной остается лишь склонность Десятникова к тому, что Николай Гоголь когда-то назвал «необыкновенным соединением самых высоких слов с самыми низкими и простыми».

В ранней кантате «Дар» (1981) вершина русского классицизма, поэзия Гавриила Державина переводится на язык кросскультурного фьюжна, в котором прогрессив-рок уравнен в правах с хоровым многоголосием, а цыганская скрипка — с пышным арфовым соло из «Спящей красавицы» Чайковского. В «Эскизах к закату» (1996) находится общий эстетический знаменатель для Adagietto из Пятой симфонии Густава Малера и аргентинского танго. В написанных по заказу Гидона Кремера «Русских сезонах» (2000) стираются границы между Востоком и Западом, язычеством и христианством, фольклором и профессиональной музыкой, национальным и общемировым — в каждом из ключевых своих сочинений Десятников следует проверенному рецепту по размыканию культурных резервацией в безграничное пространство Global Village Маршалла Маклюэна.

Отмена иерархий и оппозиций — вообще важнейшая черта поэтики композитора, заметно отличающая его от выдающихся предшественников на российском музыкальном Олимпе ХХ века. Драматический конфликт сочинений Дмитрий Шостаковича, Альфреда Шнитке и Родиона Щедрина строился на ярко выраженных антиномиях «свое — чужое», «высокое — низкое», «академическое — традиционное». Вместе с «новой простотой» Арво Пярта и Валентина Сильвестрова, в историческом смысле творчество Десятникова — это реакция на «большой стиль» и «большой нарратив» позднесоветской музыкальной традиции, причем как в официозном, так и в оппозиционном, диссидентском ее изводе. В противовес ей Десятников начал последовательно стирать границы между highbrow и lowbrow еще за несколько десятилетий до того, как в 2000 году американский журналист Джон Сибрук даст имя культуре Nobrow.

Сам Десятников скептически относится к любым интерпретациям собственного творчества, к любым попыткам суммировать и обобщить черты своего стиля, вписав его наследие в социокультурный контекст истории искусств. Он любит и умеет существовать наособицу — и в музыке, в окружающей ее действительности. Публичный интеллектуал, старающийся как можно реже появляться на публике. Излюбленный персонаж светской хроники, чье отсутствие на вечеринках и раутах производит куда больший эффект, чем присутствие. Образцово-показательный петербуржец, пестующий свое «островное сознание» и наблюдающий за сконцентрированной в столичной метрополии художественной жизнью со стороны. Затворник, охраняющий свое privacy, но сделавший предметом своего творчества собственную «частную композиторскую жизнь».

Главная сфера деятельности — камерная музыка, излюбленные жанры — романс и инструментальный дуэт. Разговор лирического героя с его alter ego, в котором чужие голоса и мгновенно узнаваемая интонация почти неотличимы друг от друга, а холодная культурная рефлексия скрывает живую боль. Пожалуй что самая характерная черта почерка (роднящая, кстати, Десятникова с Бриттеном) — хрупкость и прозрачность письма даже в самых монументальных и густонаселенных жанрах. Симфония (The Rite of Winter 1949, 1998), опера («Дети Розенталя», 2004) и многоактный балет («Утраченные иллюзии», 2011) становятся прибежищем для сокровенного высказывания, автор которого очень многого не договаривает, а в еще большем боится признаться даже самому себе. Обманчиво простая и как будто демократичная, музыка Десятникова, несмотря на всю свою популярность, никогда не станет мейнстримом — потому что на самом деле скрывает в себе загадку двойного, а то и тройного дна.

…Через проем в стене открывается вид на морской пляж. Рядом со стеной — полотно на мольберте. Холст прозрачен, словно стекло, и прибрежный ландшафт на нем в точности совпадает с реальным пейзажем за стеной — так видимая реальность смешивается с иллюзией до полной неразличимости одной от другой.

Это описание не столько картины Рене Магритта La condition humaine II, сколько музыки Леонида Десятникова.


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2018
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson