home
Что посмотреть

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Хироси Сугимото: «Вы никогда не догадаетесь, живых я снимал или мертвых, если я вам сам не расскажу»

14.11.2018Лина Гончарская

И Ленин такой молодой, и Арафат как живой: в Тель-Авивском музее искусств открылась выставка мэтра медитативного искусства

Хироси Сугимото собственной персоной, со всеми его восковыми фигурами, мертвой живой природой и вечностью без времени, возник нынче утром в Тель-Авивском музее искусств. Признался, что чучела животных и восковые люди для него реальней, чем жизнь. И белый экран кинотеатра, где можно снять фильм из одного кадра, реальней, чем жизнь. И нет предмета, а есть лишь его аура. И время – категория бутафорская. И небытие куда реальней бытия. И вернуться из первого во второе совсем непросто. И еще много в чем признался.

«А знаете, милая, это ведь все жены Генриха Восьмого, – понизил он голос, доверительно склонившись ко мне. – Вон та, самая красивая, – Анна Болейн. Вон та, самая любимая, – Джейн Сеймур. У него-то, супостата, их шесть было, двух он казнил, Анну в том числе, с двумя развелся, разве что последняя супруга умудрилась его пережить. Я этого любвеобильного тирана в Музее мадам Тюссо снимал, в лондонском – тамошние умельцы сделали из воска копию короля с парадного портрета Гольбейна Младшего. Просто фотографию тогда еще не изобрели, и Гольбейн решил живописными средствами добиться точного сходства с оригиналом. По сути, это фотография и есть – гольбейновской кисти портрет Генриха VIII. Ну а если вам вдруг покажется, что на моей фотографии король выглядит как живой, давайте задумаемся: а что, собственно, значит быть живым?».

         

           Hiroshi Sugimoto. Henry VIII, 1999, gelatin silver print

         

        Hiroshi Sugimoto. Jane Seymour, 1999, gelatin silver print

Заполучить Хироси Сугимото в качестве Вергилия по его собственной выставке – это, знаете ли, почти проявленное счастье.

70-летний Сугимото-сан, мэтр живого мертвого кадра, выбирающий в качестве натурщиков исключительно кадавров – причем те весьма охотно ему позируют, – впервые явил себя нашему народу в 1995 году, выставившись в компании других минималистов в Музее Израиля в Иерусалиме. С той поры, говорит художник, мало что изменилось: он по-прежнему апологет крупноформатной камеры старого образца с долгой выдержкой. Да он и сам такой – японец старого образца с долгой выдержкой, способный часами созерцать объект и длить свои фотосерии десятилетиями.

«Мы ничего не понимаем в реальности. Откуда нам знать, существует ли она вообще?» – глубокомысленно замечает Хироси.

Хироси Сугимото (Hiroshi Sugimoto) родился в Токио в 1948 году, в 1970-м переехал в США. Получил степень бакалавра искусств в Art Center College of Design в Лос-Анджелесе. Проживает попеременно в Нью-Йорке и Токио, проходит по ведомству междисциплинарных художников, видит цвет в черно-белом свете.


Наивный зритель не может взять в толк, как Сугимото-сан поймал в объектив фотокамеры вот этих львов. И вот этих волков. Не иначе, сутками сидел в засаде. Наивному зрителю невдомек, что японский хитрец расставил силки прямо посреди Манхэттена, в Американском музее естественной истории.

                   Hiroshi Sugimoto. Lion, 1994, gelatin silver print

          Hiroshi Sugimoto. Alaskan Wolves, 1994, gelatin silver print

«Когда я разглядывал чучела зверей и птиц в музее, я вдруг осознал, что все эти картины дикой природы с разрисованными фонами выглядят в высшей степени фальшиво, – говорит он, остановившись перед фотографией с хищными грифами и шакалом, затеявшими мрачное пиршество у останков почти уже обглоданной зебры. – Но потом я взглянул на всё это дело через глазок фотокамеры, прищурив один глаз. И вдруг оказалось, что если смотреть на реальность, пусть даже бутафорскую, одним глазом, она будет выглядеть естественной. По-видимому, пара глаз дает нам ненужную перспективу, тогда как отсутствие стереоскопического зрения сразу дает ощущение глубины. Фотокамера высвечивает истину. Может, оттого сфотографированные объекты выглядят так реалистично».

Но все-таки, все-таки, настаиваю я, отчего вас так тянет к неживому, к nature morte? Ну так ведь по-английски натюрморт – это still life, то есть спокойная, неподвижная жизнь, – улыбается он. – Фотография оживляет неживое; вы никогда не догадаетесь, живых я снимал или мертвых, если я вам сам не расскажу.

    Hiroshi Sugimoto. Kenosha Theater, Kenosha, 2015, gelatin silver print

          Hiroshi Sugimoto. Ohio Theatre, Ohio, 1980, gelatin silver print

Камера Сугимото не впитывает реальность – она ее создает. Сжимает любой двухчасовой фильм в один-единственный кадр, в светящийся белый прямоугольник. Помещает его в помпезный интерьер классического американского кинодворца или демократичного автотеатра под открытым небом. Линия горизонта идеально ровно, как по линейке, разрезает морской пейзаж напополам, на небо и море. Эта линия – словно атлант, поддерживающий небеса с их загробной жизнью; хм, пожалуй, снимки водоемов – единственная серия Хироси, разделенная на жизнь и жизнь.

«А вот здесь, смотрите, здесь, шел дождь, и в море видны его капли, – японский мастер радуется, как ребенок. – А здесь я снимал не море, а просто свет. Обычно водные пейзажи я снимаю на длинной выдержке, где-то около двух часов. Для меня вообще всё началось с моря и горизонта, это мои первые детские воспоминания. Такое море я  увидел когда-то из окна поезда, когда мальчиком направлялся в Одавару – городок в двух часах езды от Токио. Теперь мой фонд, Odawara Art Foundation, построил там обсерваторию и центр сценических искусств, из окон которого открывается именно этот пейзаж».

     Hiroshi Sugimoto. Caribbean Sea, Jamaica, 1980, gelatin silver print

Вдоль морских пейзажей Сугимото (на мой взгляд, его дуотон вовсе не похож на цветовые поля Марка Ротко, как бы ни тщились их параллелить) можно ходить туда и обратно бессчетное количество времени, которое в его философии замирает по щучьему велению и при этом как-то очень долго длится; да он ведь сам признаётся: «я немного шаманю».

Ну скажите на милость, кому еще удавалось остановить уже остановленное время? Минус на минус дает плюс, оттого мертвое время на фотографиях Сугимото оживает, а с ним – и жившие когда-то люди-животные.

 

              

       Hiroshi Sugimoto. Vladimir Ilyich Lenin, 1999, gelatin silver print

Минималистская пустота дзен-буддизма, емкое краснословие и красноречивое умолчание, безлюдные сверхпейзажи, театральные и архитектурные воронки, воздух-вода, земля-воздух. Мертвопись Хироси Сугимото живее всех живых – совсем как Ленин, соседствующий на тель-авивской выставке с Арафатом и папой Римским; троица висит аккурат напротив Генриха Восьмого, за коим тянутся портреты его жен.

 И, в конце концов, хватит уже произносить японские фамилии с ударением на третьем слоге. Я, Суги́мото, – так называет себя любитель мертвой природы, притворившейся живой.

                  Hiroshi Sugimoto. Self-Portrait, 2003, gelatin silver print

Выставка в Тель-Авивском музее искусств (она продлится до 8 июня) впервые предоставляет возможность израильтянам и гостям неофициальной столицы увидеть разные грани искусства Хироси Сугимото, с 1970-х годов до наших дней. Здесь представлены самые известные серии его работ: «Диорамы» с абсолютно живыми чучелами животных, «Морские пейзажи», изображающие водоемы мира, «Театры», в которых время выдержки фотоаппарата равно времени длящегося зрелища, «Портреты» из музея мадам Тюссо и «Архитектура», где застыли расплывшиеся здания, словно размытые взглядом полуслепого. «Таким образом я отразил начало эрозии архитектуры, – поясняет Сугимото-сан, – начало таяния многих архитектурных форм».

  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2018
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson