home
Что посмотреть

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Ефим Бронфман: «Спорить с гением невозможно, потому что гений всегда победит»

17.03.2019Элина Гончарская

Любители строгих удовольствий, проживающие в Северной Венеции, получат вскоре сгущенную дозу прекрасной фортепианной музыки: Ефим Бронфман, один из лучших пианистов планеты, выступит в Санкт-Петербургской филармонии с программой из сочинений Дебюсси, Шумана и Шуберта.

Историю любого века можно захлопнуть, как крышку рояля; что уж говорить о турбулентном 20-м, когда рояль неуверенно стоял на трех своих ногах – порой они подкашивались, делая своего носителя колченогим.

Крышка минувшего столетия захлопнулась, рояль остался.

Можно, конечно, пройти мимо века, и вовсе его не заметив. Можно жить во многих веках одновременно. Включая нынешний, виртуальный. И быть при этом последним из могикан. Кем-то из музыкальных мастодонтов, точнее, бронтозавров. Фимазавров, если еще точнее.

Э.Г. Есть такое вино, называется «Fimasaurus». Калифорнийское, с очень интересным ароматом.

Е.Б. Его производит в долине Напа в Калифорнии замечательный винодел Джон Конгсгаард, который решил посвятить мне одно из своих произведений. Довольно хорошее красное вино получилось.

Э.Г. Выпустил ограниченной партией, наверное?

Е.Б. Он выпускает его до сих пор, где-то двести ящиков в год. В основном всё уходит частным лицам и в пару американских ресторанов. Так что если доведется побывать в одном из них, можешь заказать там бутылку «Фимазавра».

На сайте Kongsgaard Wine можно найти довольно любопытное описание «Fimasaurus»:
«Фима – гигант фортепиано, и он играет со взрывной страстью, которую вы найдете в этом вине. Можно подумать, что мерло смягчит каберне, но мерло на нашей горе, по крайней мере, столь же задумчиво и сконцентрировано, как каберне, а смесь 50/50 – это невероятная сила. Шоколад, черная смородина и седельная кожа создают сложный и оригинальный букет, а густота вина производит глубокое впечатление, так как тонкость фруктов и терпкость танинов раскрываются в послевкусии».


Э.Г. Фимазавр, к слову, возник не на пустом месте, это, по-видимому, следующий этап эволюции бронтозавра Бронфмана, как назвал тебя Филип Рот в романе «Людское клеймо». Он так чудно тебя описал, даже гарантировал каждому, кто тебя услышит, негасимую жизнь, но... наградил попутно прозвищем Mr. Fortissimo. Мистер Фортиссимо – разве не оскорбительно? Тем паче это прозвище подхватили, укрепили и закалили музыкальные критики.

Е.Б. Этот вопрос лучше бы задать самому писателю, но, к сожалению, Рот умер в прошлом году. Так что сейчас об этом можно только гадать. Я просто думаю, что он описал мою игру, когда я репетировал Второй концерт Прокофьева в Танглвуде. Там очень жарко, фестиваль проходит на открытом воздухе, атмосфера довольно интересная... Видимо, ему понравилось мое фортиссимо – или наоборот, не понравилось.

Э.Г. Я как раз думаю, что понравилось, но если абстрагироваться от Прокофьева, то fortissimo все-таки сомнительный комплимент. В особенности по отношению к музыканту столь редкой породы, способному кричать и вполголоса, sotto voce, и потрясать зал нюансами pianissimo. И когда все наперебой, цитируя Рота, начинают называть тебя Mr. Fortissimo, тебя это не коробит?

Е.Б. Нет, я на это не обращаю внимания. Это столь малая и незначительная часть того, что я делаю... Но если прочитать весь отрывок из книги Рота, можно сделать вывод, что это очень даже положительное описание. Он так художественно заметил, что я скорее похож на человека, который передвигает рояли, чем на того, кто на рояле играет, и что я вышел на сцену в майке, небритый русский еврей. (С улыбкой) С тех пор я начал бриться более тщательно и перестал носить майки. И научился играть пианиссимо. Так что я научился чему-то. Этот великий писатель дал мне урок музыки.

                                          Фото: Oded Antman

Э.Г. Кстати, а как ты с ним, с Ротом, познакомился?

Е.Б. Это случилось много позже той репетиции, где-то лет одиннадцать тому назад... Книга вышла в 2000-м, я никогда не читал Рота до той поры и начал интересоваться им, когда мне сказали, что он про меня что-то написал. Попросил – уж не помню кого, чтобы нас познакомили, пригласил его на обед, потом он пригласил меня на ужин, мы подружились, я приглашал его на концерты... Между нами возникла какая-то духовная связь. В последние годы из-за цейтнота я с ним не встречался, но мне сказали, что его видели на моем концерте, когда я играл цикл сонат Прокофьева в Нью-Йорке.

Э.Г. Как-то ему на Прокофьева с тобой везло...

Е.Б. Но при этом он не любил многих композиторов. Рахманинова не любил, Прокофьева не любил, а любил камерную музыку Бетховена, Гайдна. Квартеты в особенности. И, конечно, сам был человеком особенным. Я таких не встречал никогда, мудрецов с недюжинным таким интеллектом. Общаться с ним было довольно сложно, потому что он видел всё на сто ходов вперед. Как шахматный гроссмейстер.

Филип Рот, «Людское клеймо»:
«Но тут выходит Бронфман. Бронтозавр Бронфман! Мистер Фортиссимо! Выходит и начинает играть Прокофьева в таком темпе и с таким мощным задором, что все мои болезненные мысли летят с ринга кувырком. Он зримо массивен всюду, включая торс и плечи, – могучая природная сила под камуфлирующей майкой, человек, явившийся сюда прямо из цирка, где выступает в качестве силача; фортепьяно для такого Гаргантюа – это просто смешно, это раз плюнуть. Ефим Бронфман похож не на того, кто собирается играть на рояле, а на того, кто должен его двигать. Я никогда раньше не видел такой атаки на инструмент. Когда этот небритый еврей из России кончил играть, создалось впечатление, что рояль теперь можно выбросить. Бронфман подминает его под себя. Не дает ему утаить ничего. Всё, что там внутри есть, должно, лапки кверху, выйти наружу. И когда это произошло, когда всё вплоть до последнего содрогания извлечено на свет божий, он встает и уходит, оставляя позади себя общее наше спасение. Весело махнув на прощание рукой, он скрылся из виду, и хотя он забрал с собой весь свой прометеев огонь, наши собственные жизни вдруг кажутся негасимыми. Никто не умирает, никто – пока Бронфману есть что сказать на эту тему!..»


Э.Г. Про рояль он замечательно написал, который после тебя можно выбросить. Между тем, у тебя в доме живут несколько роялей. И довольно мирно живут, раз продержались до сих пор. Ты на всех играешь?

Е.Б. Дома я в последнее время занимаюсь на одном рояле – в той комнате, где звук не достигает соседских ушей. Так что у меня не художественные, а практические соображения. Приходится играть там, где меня не слышно.

Э.Г. А правда ли, что у каждого рояля – свой характер? Я имею в виду и твои родные рояли, домашние, и другие, на сценах мира...

Е.Б. Вообще все рояли разные, у каждого своя личность, свой звук, свои обертоны etc. И каждый рояль позволяет услышать в одной и той же музыке то, что прежде расслышать не удавалось.

Э.Г. А не хотелось ли тебе, как Горовицу, возить свой рояль с собой?

Е.Б. У меня не хватило бы на это терпения. К тому же я люблю играть на разных роялях. Потому что у каждого учусь чему-то новому. Да и Горовиц каждые 10-15 концертов менял рояль на новый, так что всё его «постоянство» относительно.

Э.Г. В принципе, захватанные чужими пальцами рояли – все равно что захватанные чужими пальцами произведения. Тем не менее, есть опусы, которые сочинялись специально для тебя, к примеру, Траурный марш для фортепиано с оркестром Йорга Видманна. Нравится ли тебе исполнять то, к чему еще не прикасалась рука другого пианиста?

Е.Б. Если это хорошая музыка, то нравится. Йорг Видманн, к примеру, очень талантливый композитор, каждая нота что-то для него значит. Он обладает невероятным воображением, когда дело доходит до звуков. И вообще, это интересно – играть новую музыку, всё равно что учить новый язык. Поначалу вроде ничего не понятно, но постепенно ты начинаешь все больше понимать, пока не начнешь понимать всё. Так что в исполнении премьерных, тем паче написанных для тебя сочинений есть какая-то искра, есть прелесть неизведанного.

                                        Фото: Frank Stewart

Э.Г. Когда ты играешь, мне кажется, что рояль растягивается по вертикали. То есть он становится таким высоким, многоэтажным, и на каждом этаже – свои обертоны.

Е.Б. Ну, в музыке столько пластов и столько измерений... Это как смотреть на картину – плоская картина не столь интересна, должна быть какая-то глубина. Я говорю банальные вещи, но произведение великого мастера всегда многослойно. В нем столько уровней, технических, эмоциональных, оттенки разные, перспектива... И глубина. Кроме того, надо всё услышать внутри себя. Тогда уже можно пытаться делать что-то с самой музыкой. Ты знаешь, я всегда пытаюсь понять, как и почему музыканту удается представить на концерте несколько пластов музыки. Один слой – это довольно неинтересно, это не делает чести музыканту – когда исполнение плоское, только ноты слышны. А у самых лучших музыкантов есть что-то необъяснимое в исполнении, то, что делает из хорошего выступления – великое.

Э.Г. Интернет обошёл мем с окровавленной клавиатурой – это когда ты наследил пораненными Бартоком пальцами... В Вене, кажется.

Е.Б. О, ты знаешь, это тот случай, когда из мухи сделали слона. А вот что было на самом деле: у меня в палец попала заноза, точнее, сразу несколько. Накануне вечером мы с Лондонским симфоническим играли в британской столице, на следующее утро улетали в Вену, и каким-то образом я, пакуя чемодан, наткнулся на сломанный карандаш, и несколько кусочков вонзилось мне в палец. В Вене я позвонил другу, который играет в Венском филармоническом, тот помог мне найти врача, врач сказал, что, поскольку заноз несколько, палец нужно оперировать – а было это за три часа до концерта! Я спросил, как же я после операции буду играть, врач ответил, что волноваться не стоит, есть такая прозрачная пленка, которую накладывают на рану. Занозы он вытащил под местным наркозом, и я отправился играть Третий Бартока с этой пленкой на пальце. Но, к сожалению, посередине концерта у меня эта пленка полетела. И, естественно, кровь потекла как из ведра. Ну и, как водится, кто-то из оркестрантов сделал телефоном снимок клавиатуры. В общем, из этой ерунды, из этой мелочи, раздули целое дело. И во всех интервью меня стали спрашивать, что у меня с пальцами, не сломал ли я их ненароком...

Э.Г. Просто все думали, что ты стер пальцы в кровь, играя Второй Бартока, где автор исследует возможности рояля как нонлегатного ударного инструмента.

Е.Б. Нет, Второй я играл на следующий день, но крови не было, потому что всё уже зажило. А Третий как раз очень певучий, это не мистер Фортиссимо.

Э.Г. Кстати, ты ведь за запись Бартока Grammy получил. За все три его фортепианных концерта.

Е.Б. Ну, это было задолго до того, в 1997 году.

Э.Г. А вообще ты бережёшь руки? Каким-то особенным образом?

Е.Б. Ну смотри: в теннис я не играю, в гольф не играю, в футбол не играю. Даже в бадминтон не играю.  

                                           Фото: Dario Acosta

Э.Г. Ты мне как-то рассказывал, что мама хотела вырастить из тебя дирижера. Но сделала из тебя великого пианиста.

Е.Б. Дирижер из меня не получился, к сожалению. А может, и к лучшему. Хотя я дирижировал оркестром из-за клавиатуры, и даже, как мне показалось, весьма удачно. Мы исполняли тогда с немецким оркестром Третий и Четвертый концерты Бетховена. Всем понравилось, и мне тоже понравилось.

Э.Г. А то, что ты вырос за кулисами оперного театра, как-то сказалось? Отзвуки человеческого голоса живут в твоих роялях?

Е.Б. Вообще я считаю, что когда играешь Шуберта, его нужно петь. Ибо Шуберт – это в первую очередь песни, Lieder. Что бы он ни делал драматически – а его музыка очень драматична – он поет. И его песни, когда ты их слышишь или играешь, объясняют тебе, откуда Вагнер произошел – такой масштаб и такой драматизм в этой музыке. Да, не только лирика, но и невероятная драма. До-минорная соната, которую я играю в Санкт-Петербурге, – одно из самых драматичных произведений в мировой музыкальной литературе. Это Бетховен на следующем этапе. Совершенно гениальное произведение, тарантелла смерти. Шуберт ведь и умер через три недели после того, как закончил эту сонату. Она уже выходит за рамки песенности, это целая опера. А танцевальное начало – это в большей степени Шуман, чью «Юмореску» я исполняю в той же программе. Вообще, у каждого композитора есть своя сильная сторона. У Шуберта это песня. У Бетховена это симфония. У Моцарта это опера, даже его фортепианные концерты звучат как опера. И у Чайковского это опера. У Шостаковича это симфония. У Прокофьева это балет, его влияние можно ощутить во всех его лучших произведениях, включая фортепианные сонаты. Это их signature music, их стихия, в этом их сила. Очень важно, когда ты играешь музыку того или иного композитора, понять ее суть. О чем в первую очередь он думал, о каком виде музыки.

Э.Г. Вспомнилось, как Стравинский говорил о Шумане, что это композитор детства. И не только из-за «Детских сцен» и прочего; он считал, что это его внутренний возраст.

Е.Б. Мне кажется, Шуман – очень эксцентричный композитор. И даже его детские пьесы – странные, необычные, с ним всегда следует быть готовым к неожиданностям. Иногда у него и вовсе нет формы никакой. Например, «Юмореска»: там нет никакой формы, никакой тематической связи между танцами, между частями. Есть только ритмическая связь – единственная связь, которую я обнаружил. И эта ритмическая связь связана именно с танцевальностью. А отсутствие тематической связи – это, я думаю, в пику Бетховену. Чтобы доказать, что и без нее можно обойтись.

Э.Г. В таком случае тебе приходится самому выстраивать форму, не так ли? А поспорить с автором никогда не хотелось?

Е.Б. Спорить с гением невозможно, потому что гений всегда победит.

Э.Г. А если с ним спорит другой гений?

Е.Б. Ну, если с Шуманом поспорил бы Шопен – это другое дело. Лист поспорил бы с Шуманом... Хотел бы я присутствовать при этом споре. Но простому музыканту спорить не стоит.

Э.Г. Твою питерскую программу открывает «Бергамасская сюита» раннего Дебюсси, у которого форма тоже часто затуманена. Он, мне кажется, вообще дурман-музыку писал, и не только про то, как «ароматы и звуки в вечернем воздухе реют»; эта музыка порой сродни «Цветам зла» Бодлера.  

Е.Б. У Дебюсси музыка очень глубокая и интересная. «Бергамасская сюита» тоже связана с танцами, как и «Юмореска» Шумана, особенно вторая часть чудесная, Менуэт, и последняя, Паспье, изумительна. Не говоря уже о «Лунном свете». Очень красивая и красочная музыка.

Э.Г. То есть она тебя не одурманивает?

Е.Б. Иногда дурит, но не одурманивает.

                                            Фото: Dan Porges

Э.Г. Звук – самая чувственная материя. И в то же время даже у романтиков все устроено рационально...

Е.Б. Потому что они были гениальными людьми. И мозги у них тоже были. Они писали для будущего. А может, и были людьми будущего. До сих пор мне кажется, что их музыка более современна, чем многое из того, что написано в наши дни. Они не просто могли написать красивую мелодию; они могли создать определенную форму, которая, с одной стороны, связана с прошлым, а с другой, совершенно новую, например, как Шуман, создавший форму, совершенно противоположную Бетховену, который умер незадолго до него. И Шуберт, который нес гроб Бетховена, и сам вскоре умер в 31 год, тогда как Бетховен дожил до 55, – Шуберт успел создать новое, уже не связанное с Бетховеном. Так что это были люди, великие во всех смыслах.

Э.Г. Вот ты говоришь, что не споришь с авторами. Однако в последнее время исповедуешь поэзию несходства. Будь то Лист или Бетховен, которых ты с годами совсем иначе заиграл.

Е.Б. Это произошло не потому, что я с ними спорю, а потому, что они научили меня чему-то, чего я не знал раньше. Так что я назвал бы это не спором, а учебой у великих мастеров.

Э.Г. Твоё alter ego с годами тоже трансформировалось? Повзрослело?

Е.Б. Надеюсь, что да, пора.

Э.Г. Когда ты играешь в Петербурге, влияет ли на тебя мистика этого города? Его мифология?

Е.Б. Всё на меня влияет. И, конечно, Петербург –  великий город. Невероятной красоты и с невероятной историей. Есть столько композиторов, которые там жили, господи... Как он может не влиять абсолютно на любого человека? (С улыбкой) Вот только я надеюсь, что он не повлияет на меня слишком сильно, и я не буду исполнять музыку, написанную не в Петербурге, в петербургском духе.

Э.Г. И в качестве коды. Когда пианист сам становится произведением искусства?

Е.Б. Я ощутил это два-три раза в жизни, может быть. Это Горовиц, Рубинштейн и Гилельс. Больше, на мой взгляд, никто не превратился в произведение искусства. Они были настоящими гениями. Не только рояля, но и музыки. Невозможно отделить рояль от музыки, когда слышишь их игру. Они и были музыкой.

Клавирабенд Ефима Бронфмана в Большом зале Санкт-Петербургской филармонии состоится 21 марта.


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2019
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson