home
Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Человек, который улыбается

13.09.2019Лина Гончарская

Гениальный enfant terrible Сергей Полунин выступил в двух балетах, но в одном амплуа: премьера в Хайфе

Заявлены на израильской афише были два спектакля: «Фальшивая улыбка» английского хореографа Росса Фредди Рея для девяти танцовщиков и «Sacré» японки Юки Оиши – для Полунина соло. Но не тут-то было: вдруг стало ясно, что вообще-то это дилогия. Которая вполне могла бы случиться век назад, в кабаре-вертепе Берлина времен Веймарской республики или в Париже времен «Весны», где начинал сходить с ума слишком гениальный Нижинский, повергая в замешательство господ и потаскух уродливым земным кувырком, призванным на смену лебедям, пачкам и души исполненному полету.

Полунин, artiste étoile, способный уложить всех на лопатки одним движением выворотной кисти, не говоря уже о стопе, главный герой этой дилогии – шут в Боге, Петрушка, Пьеро, да что там, Бип, потешный и немыслимо одинокий герой Марселя Марсо. С намертво приклеенной к подкладке губ улыбкой, потому что надо показывать миру хорошо, даже если плохо. Ну да, как-то уж по-еврейски – а ведь так оно и есть: руководит «Фальшивой улыбкой», тайно, из ямы, музыка клезмеров – в исполнении польского ансамбля «Kroke». И не случайно польского (по месту обитания, не по крови), но об этом позже. Тут-то и понимаешь, какая трагедия заключена в привычном, слушаном-переслушаном, впитанном на генетическом уровне «Фрейлехс».

«Фрейлехс» здесь, конечно, не танцуют – а выполняют прелестные экзерсисы, заданные Россом Фредди Рэем; откровенные, с этимологией борделя, и пантомимные, марионеточные, неизбежно уводящие опять же во вторую часть дилогии, к Карабасу-Дягилеву, дергавшему за ниточки своих кукольных мальчиков. Дягилев здесь – Йохан Кобборг, еще один экс-этуаль Королевского балета, напоминающий Джоэла Грея из «Кабаре»: ЭмСи, голый торс, штаны на подтяжках, джокер в декадентском обличье, злобный сутенер, который уведет от грустного шута Полунина его возлюбленную (да и то сказать: ну не желал Дягилев отпускать Вацлава к девушке Ромоле). Сей кукловод-Карабас легко управляет пятеркой мужчин с выбеленными лицами мимов и двумя девицами в прикидах обитательниц борделя. Бип подчиняться не желает; особенно ясно понимаешь это в коде, когда солирующий Полунин начинает выделывать свои танцевальные ультра-си. Да с такой душевной мукой, что сразу вспоминается, что Марсель Марсо был евреем вообще-то, а никаким не французом, Мангелем из семьи польских эмигрантов (Нижинский ведь тоже из польских), рожденным меж сыром страсбургским живым и ананасом золотым.

Ананас из того же «Кабаре», конечно же, присутствует – тут, в «Фальшивой улыбке», то ли как запретный плод, то ли как яблоко раздора, то ли как знак любви к девице в дезабилье. Любви, пожалуй, вернее, учитывая, что танцовщиков в балете девять, а девять – число Беатриче.

Самое занятное, что Росс Фредди Рэй говорит о своем опусе, что девяти персонажей вовсе и нет, а всё это происходит в голове одного. Не жутковатого кукловода, а человека с его нелепыми взлетами и сокрушительными падениями. И тела, вылепленные эпохой столетней давности, но наделенные новой пластикой, марионеточны не потому, что их дергают за веревочки, а потому, что они кому-то снятся. Оттого поначалу хореограф заставляет их нарочито отставать от музыки, сбивая синхроны, спешить и смеяться невпопад, в пику мерному тиканью часов. Кукловод даже вроде душит девушку Полунина, но тоже понарошку. Прочие то мрачны, то капризны, лишь Полунин выделяется из толпы: трагическая фигура, жаждущая недостижимого.

Fraudulent – ключевое слово дилогии. Покорность тряпичной куклы, наше вечное скитальчество с улыбкой на лице. И круг как макгаффин. Большие пируэты, двойные содебаски и фуэте. Sacré во французском произнесении сродни cercle, то есть кругу. Круги чертил Нижинский в клинике для душевнобольных («его рисунки основывались на круге, и он разработал удивительную технику создания поразительных портретов из нескольких кругов», – пишет в воспоминаниях Ромола Нижинская). Хотя Юка Оиши помещает танцовщика не просто в cercle, но в cercle vicieux – замкнутый круг. Пока длится антракт, двое юношей выкладывают на полу сцены с циркульной точностью темно-красный канат, а затем присыпают его сухими листьями.

Заключенный в круг осенних листьев (читай: увядшей жизни), Полунин-Нижинский хорош до такой степени, что любые фавны отдыхают – в том числе полуденные, с плоскими ладонями, из «L'Après-midi d'un faune»; и вывернутый наизнанку «Призрак розы» дивит резкими субресо, и мечется в оковах-нитях Петрушка; взмывает ввысь и скользит по диагонали вниз в бризе дессю-дессу Голубая птица. И всё это действо так же эмоционально неотвратимо, так же нервически прекрасно, как музыка «Весны священной» Стравинского, которая звучит то на фортепиано, то в оркестре – как известно, в том же освистанном Парижем 1913 году вышел авторский клавир для фортепиано в 4 руки; ныне эта версия «Le Sacre du printemps» почти не исполняется, так что вот вам и еще один раритет. И опять всё происходит в сознании, в помутившемся рассудке Нижинского, где бьются ангелы и демоны, и очень уж им созвучны стравинские содрогания, испытываемые земной материей, когда в нее вторгается дух ритуала.

Улыбка сменяется смехом – таким же неестественным, таким же fraudulent, смехом безумца. Полунин-Нижинский в камуфляжном костюме (страх прототипа перед первой мировой – тогда Нижинский был арестован и отправлен в лагерь для военнопленных) корчится в позе зародыша, дрожит, ползает по сцене, борется с невидимыми врагами. Неподражаемая полунинская пластика, смесь агрессии и кротости, страдания тонкой кровоточащей души, вздохи полупальцами ног. Тезис – антитезис – синтез.

Работа над «Весной священной» привела Нижинского – больного душой, но не разумом – в психиатрическую клинику. В «Sacré» разум – это путы, красная веревка, аналог несвободы. Разум прячется под сухими листьями, но он все-таки его находит: свое бремя, свой крест, свои запутанные внутренности, свои путаные мысли. И рушится под тяжестью этих метафор, швыряя свое тело оземь.

Герой дилогии Полунина – амбивалентный образ, удвоенный невзаправдашней улыбкой, amor fati и  amor mundi, излишек бытия. И никуда ему не сбежать, даже из ставшего тесным балетного мирка, потому что весь его мир очерчен кругом. Лучше просто покончить со всем разом, лишить себя первоначальной роли и подготовиться то ли к The Rite of Spring, то ли к rites of passage.

Photos by Polunin Ink, Das Neves Photography


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2019
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson