home
Что посмотреть

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Мета-музыка

21.10.2019Лина Гончарская

Два последних концерта Зубина Меты и Ефима Бронфмана с ИФО с разницей в два дня слились в некий мета-текст, где звучало всё второе по счету, но не по существу: Второй фортепианный концерт Брамса, Второй фортепианный концерт Листа, Вторая симфония Малера. И всякий раз это была поразительно молодая музыка

Количество мистических случайностей и совпадений в последних концертах Зубина Меты зашкаливало: отменившие свои выступления Евгений Кисин, а вслед за ним и Ицхак Перльман сыграли на руку общей концепции – в финальном концерте-прощании солировал Ефим Бронфман, да со Вторым концертом Листа, который Кисин должен был играть в одном из первых концертов (его, как известно, заменил Фазиль Сай). Добавим сюда автобиографическую трактовку штраусовской «Жизни героя» и переосмысленное малеровское «Воскресение» (композиторский текст, дописанный к финальному хору – «я умру, чтобы жить!» – в октябрьском контексте прозвучал весьма символично).

Бронфман легко может заменить собой оркестр; в его свободной самодостаточной вселенной столько интуитивных озарений и иррациональных эмоций, что слушательское сознание всякий раз переформатируется на иное понимание сущего. Оттого скучающий в первом отделении 18-октябрьского концерта Мета – увертюра к моцартовской «Свадьбе Фигаро» утратила юношеский румянец, прозвучав из-под его смычка кряхтящей старушкой – расцвел на глазах во втором, когда Бронфман вызвал к жизни Второй, си-бемоль мажорный концерт Брамса.

Каждый опус в его исполнении – многоуровневое звуковое и семантическое пространство с собственной загадкой; сколько способов звукоизвлечения, столько и смыслов. Тем паче в четырехчастном брамсовском «концерте-симфонии» (шутник Брамс называл свой опус «крошечным, крошечным концертом с крошечным скерцо» („ein ganz ein kleines Klavierkonzert geschrieben mit einem ganz kleinen zarten Scherzo“) их в избытке. Как и технических трудностей, которые оказались запрятаны так глубоко и преодолевались так беззаботно, что неведающим концерт Брамса мог показаться легким. Бронфман укрощал нотную массу, доходил до самой сути и выплескивал ее в зал сгустками краски и истинно романтической поэзии; наколдовывал собственную звуковую ауру и охотно делился ею с солирующими оркестрантами – в особенности с начинающей рассказ валторной и в мучительно красивом диалоге с виолончелью в третьей части. Собственно, его невероятное туше обращало сам рояль в инструмент-оркестр (как того и требует брамсова музыка) и заставляло забыть о его ударной составляющей. ИФО под управлением Меты не оставил пианиста в одиночестве, выступив чутким партнером и изобретательным единомышленником, пустившись вместе с ним в размышления о сущем и эфемерном. И о скрытых под поверхностью свойствах страсти, вестимо – с самого скерцо, Allegro appassionato. Однако уважаемый Эдуард Ганслик, назвавший Второй Брамса «симфонией с фортепианным обблигато», взял бы свои слова обратно: пианисту таки удалось оказаться в центре внимания, как бы ни пытался Бронфман обуздать свою харизму. Пылающие аккорды, возвышенно-выразительная фразировка, fortissimo как центр тяжести, где-то ближе к чреву земли, и идеальной формы жемчужины на нежнейшем pianissimo. Мне показалось, что именно он, а не оркестр, выстроил эту каллиграфическую композицию от первой до последней ноты. Спросите у Брамса – он это знает. Спросите у Данте – он это слышал.

Бронфман по-своему слышит обертона времени и выстраивает из них, из всех порывов и полетов, высоченное здание с гармоничными пропорциями и непростым характером. Его неожиданный бетховенский мир, дверь в который можно отворить только особым ключом, на сей раз приоткрылся финалом «Аппассионаты» в качестве второго биса – рефлексивным, страстным и взволнованным, где категорический императив борьбы выступал лишь условной категорией. Первым бисом был ми-мажорный этюд Шопена # 3 Tristesse («Грусть»). И это опять-таки был Шопен, а не расхожие представления о нем; простой рассказ о совершенном.

В финальном концерте-прощании Ефим Бронфман играл Второй фортепианный концерт Листа ля мажор. Сей опус, со всей его эфемерностью и грациозной разностью частей, грани между которыми почти неощутимы, сложился у пианиста в единую элегию, совершенную по форме, как античная амфора. И опять был момент истины: романтическое красноречие уравновешивалось глубинным, de profundis пониманием самого понятия игры, коему ты становился невольным свидетелем. Собственно, музыка тут была уже не эфемерной субстанцией, но явлением физически ощутимым; хотя и метафизическим (Мета-физическим, учитывая божественное присутствие за пультом чествуемого дирижера). На его сложной палитре нашлось месту и тристановскому томлению, и элегической мечтательности, и октавной героике, и импрессионистским полутонам. Всё строилось вокруг смыслов, вокруг особого, первичного бронфмановского отношения к музыке – даже самые быстрые, самые сверкающие пассажи; Лист наверняка удивился бы его откровенности. И вновь прекрасное виолончельное соло кудесника Эмануэле Сильвестри даровало моменты чистой лирики, и ласкало слух первое учтивое соло рояля с кларнетом (обращало внимание неортодоксальное использование пианистом педали), и завораживало увлекательное состязание рояля с оркестром в заключительной части, с восхитительным бронфмановским глиссандо. Пианист был затейлив и убедителен, изящен и утончен, открывая слушателю ранее неслыханное и бесконечно музыкальное.

Вторая Малера, многоголосая и многолюдная – циклопическое тело, вписанное в пятичастную форму, как в прокрустово ложе концертного фрака, узковатого в проймах; можно было бы длить музыку и дальше, шесть частей тоже оказались бы в самый раз. Такому корпуленту и оркестр подобран соответствующего состава: композитор использовал в симфонии, помимо прочего, шесть валторн и еще четыре вдали, шесть труб и еще четыре вдали, четыре тромбона, арфы, орган, тамтамы разного роста, барабаны и литавры, частично помещенные Метой за сцену; ну и живые инструменты – меццо-сопрано, сопрано и смешанный хор. Вся эта мета-симфония прозвучала у маэстро свежо, молодо и прозрачно; звучали даже паузы, воспаряющие к тому самому свету, в который не проникло еще ни единое око. А в хоре имени Гари Бертини неожиданно пленили мужские голоса: женские, как водится, отвечали за ангельское, мужчины на сей раз шелестели архангелами, ибо пение хора было абсолютно надмирным.

Мета обращался с малеровской музыкальной тканью в высшей степени свободно, кроя из нее собственную историю, раздумчивую, неспешную, повышающую голос лишь в случае крайней необходимости. Вслед за Малером муштровал воинства небесные, посмеивался в душе над суетой сует и глухотой иных мирян в скерцозной «Проповеди Антония Падуанского рыбам», перешагивал за порог инобытия с восхитительной меццо-сопрано из Мюнхена Оккой фон дер Дамерау, ввинчивал в сознание финальный хорал, схожий интонациями с заупокойным Dies irae. Душевная неуютность Малера как бы затушевывалась, краски на палитре смешивались; белое уже не означало жизнь, а черное – смерть. Когда того требовало внутреннее дирижерское я, оркестр вытворял и вовсе чудесное, был проворен, гибок и динамичен, рассыпаясь бисером божественно дивных соло – флейтам и медным духовым ИФО можно долго петь осанну, и всё равно не передать уровня их запредельного мастерства, не говоря уже о скрипках, на сей раз под предводительством Ильи Коновалова. Физически осязаемая плотность tutti – и при этом насквозь прозрачный, прослушиваемый до самой сути оркестр; классическая ясность звука – и авторская, индивидуальная концепция, в которой было куда больше жизни, чем смерти; да что там – больше жизни, чем в самой жизни.

Может, оттого бесплотно замирающие у большинства дирижеров голоса хора читались здесь не как послание с того света, а скорее как мираж; и мистерия кульминации была предельно человечной и лирической. Время длилось и таяло, будучи при том вполне себе реальным, а всякие размышления о цикличности жизни и смерти оказывались вовсе не страшными.

И вся эта метафизика – Мета-физика – неумолимо вела к финалу вечера, где Зубин Мета, классик и современник, способный продирижировать любую партитуру наизусть, должен был окончательно распрощаться с ИФО после полувекового союза. Тут-то, под занавес, всё стало еще трогательней: Бронфман с новоиспеченным музыкальным руководителем оркестра Лаавом Шани исполнили в четыре руки «Славянский танец» Дворжака № 2, Мете присвоили почетное звание «Музыкальный руководитель-эмерит ИФО» и украсили его (и его супругу Нэнси) индийскими цветочными гирляндами – красочными ожерельями из цветов. «Я не очень понимаю, что происходит, – сказал Зубин Мета, и в глазах его блеснули слезы. – Наверное, я выясню это лишь по дороге в Лос-Анджелес сегодня вечером – то, от чего я отказываюсь. И я, вероятно, выскажу своей жене все, что я чувствую, и поблагодарю ее за все те годы, что она поддерживала меня». На этих словах оркестранты, почти рыдая, забросали любимого дирижера красными розами – любимым цветком бога Брамы. Да и в зале мало кто смог удержаться от слез, глядя, как великий Зубин, опираясь на палочку, в последний раз удаляется за кулисы Израильской филармонии – а вместе с ним уходит целая эпоха.

Так или иначе, в нашем коллективном бессознательном Зубин Мета никогда не будет разжалован из протагонистов, в его поэме всегда останется герой ненашего времени, не нынешнего, когда мельчают фаусты и гамлеты, а того благословенного, когда они еще были героями.

Photo: Shai Shiff


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2019
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson