home
Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Игра ума

19.02.2020Лина Гончарская

Андраш Шифф упразднил разделение на солиста и оркестр

В юбилейном году у каждого свой Бетховен, а вот у Шиффа — Бетховен как он есть. Собственно, Андраша Шиффа и аутентистом не назовешь, хотя он скрупулезно воспроизводит инструментарий и авторские ремарки, а нотный текст изучает по рукописи или первому изданию, если рукопись не сохранилась. Но при всем при этом старомодный в лучшем смысле слова фортепианный сэр всегда обсуждает играемое, предлагая невероятное количество музыкальных событий на единицу времени — оттого вы ощущаете себя участником некоего интеллектуального квеста, столь захватывающего, что в реальность удается вернуться лишь после того, как все закончилось.

Сэр Шифф давно уже собеседник, а не интроверт, способный понравиться только горстке слушателей. У него по-прежнему какое-то особое качество музыки, совершенно не такое, к которому мы привыкли. И манеры иные абсолютно, и задумки, и их реализация. К примеру, и в Первом, и во Втором фортепианных концертах все части следовали attacca, то есть Шифф приступал к следующей без перерыва, а увертюра «Кориолан» без паузы влилась в Третий фортепианный концерт, словно это был некий единый мегатекст. Что вполне логично: оба произведения написаны в до миноре, Третий — вообще единственный минорный фортепианный концерт Бетховена, ибо минорные тональности по тем временам были редки; им бы в компанию еще Пятую симфонию, и чествование героя обеспечено. Но и без того концерт, состоявшийся вчера в Тель-Авиве, в Израильской филармонии, являл собой единое смысловое поле.

Прежде всего, сэр Андраш упразднил разделение на солиста и оркестр — то есть вернул всё на круги своя, в бетховенские времена, когда клавирными концертами никто не дирижировал, а оркестр вел солист. Шифф даже не вел оркестр, сказать так было бы неправильным: он был его органичной частью, играя и попутно управляя другими инструментами таким образом, словно это был совершенно естественный ход событий. В Adagio Второго, си-бемоль мажорного концерта Шифф и вовсе играл правой рукой, а дирижировал левой — любо-дорого было слушать, как рояль обменивается вариациями с деревянными духовыми, украшая узорами их мелодию. Временами, когда позволяли перерывы в фортепианной партии, он вставал и дирижировал оркестром навытяжку, с прямой спиной, используя минимальные жесты — легкое трепетание рук тут, покачивание там; было ясно, что партию каждого инструмента он знает назубок, и каждый инструмент прослушивался с предельной ясностью. Переплетение / слияние рояля и оркестра было столь искусным, что казалось, будто перед вами камерный ансамбль самой высокой пробы. Ощущали вы себя при этом посетителем одной из бетховенских «академий», а за роялем словно был сам автор — в белых накрахмаленных манжетах, а из-под фрака выглядывала цепочка карманных часов.

Эти часы сами по себе заставляли задуматься. — Какое сегодня число? — спросил Болванщик, поворачиваясь к Алисе и вынимая из кармана часы. Алиса подумала и ответила: — Четвертое. — Отстают на два дня. Так вот, часы Шиффа явно отставали на 220 лет, уводя в те дни, когда Бетховен впервые играл свои концерты в Вене. Не исключено, впрочем, что то были карманные часы Бетховена, которые спешили на 220 лет.

Он, кстати, и выходит на сцену соответственно, размеренной походкой аристократа, фалды элегантного фрака слегка колышутся, а когда он приближается к авансцене, то неизменно отвешивает изящный поклон. Квинтэссенция очарования и благородства былых времен, ироничный вызов новоделам. А затем — за рояль, чтоб уже там, поигрывая в бисер, извлекать из глубин музыку, не разбавленную тишиной.

                                         Фото: Yutaka Suzuki

Проницательность Шиффа не ведает границ, тем паче основана она на познаниях, которые накапливались в течение всей жизни (сейчас ему 66). Он очень свободен в своих высказываниях, и свобода эта тоже идет от знания, от понимания музыки, стиля, личности автора и прочих составляющих. Шифф не ведет с музыкой душеспасительных бесед, не играет на разрыв аорты и рубашки на груди, рояли под его легкими пальцами не бьются и не ломаются, в извлекаемых звуках нет никакой синтетики, ничего обычного и стерильного — а есть чистота, духовность, сакральность и полнейшая неожиданность, без которых и смысла нет слушать музыку. Он идеально строит форму и наполняет ее содержанием, где каждая фраза не похожа на другую (да что там, каждая нота, даже обертон) — и еще чем-то неуловимым, какой-то особого рода суггестией. Его Бетховен выглядит не каким-то заоблачным титаном, а вполне земным человеком со всеми слабостями и несовершенствами — при силе и совершенстве игры, можете считать это оксюмороном. Сам Шифф однажды сказал, что в то время как Моцарт допускает лишь одну истинную интерпретацию, Бетховен оставляет пианисту место для отклонения от канона. Вроде бы австрийский дирижер Йозеф Крипс заметил, что Моцарт пришел с небес, а Бетховен достиг небес. Шифф же достиг того, чтоб ненадолго вернуть Бетховена на землю, где за ним особенно радостно наблюдать.

Скажем, за тем, как знакомый Второй фортепианный концерт и слишком знакомый Третий переизобретаются заново. Казалось, каждый такт Шиффом переосмыслен, каждый момент времени таил в себе сюрпризы. Очень романтическая и в то же время какая-то баховская каденция в Allegro con brio Второго концерта — прямо посреди моцартовской первой части, остроумное Rondo, очень личностный Третий концерт, где темные эмоции преобразились в сверкающую поэзию клавиш; ну и прочие нюансы, которые обычно ускользают от большинства. Плюс невероятная свобода, запредельной ювелирности форшлаги, бесподобие динамических оттенков, темпы, задаваемые по собственному усмотрению, игра света и тени, легкость рук — пианист говорит на каком-то высшем музыкальном языке, который нельзя перевести на язык вербальный; лучше просто слушать. Знатокам — слушать альбертиевы басы в изложении красноречивой левой руки Шиффа.

Мы ведь по-настоящему так и не знаем, что было ab ovo — а Шифф знает, поскольку работает с первоисточниками. Зато мы знаем, что Второй концерт (который на самом деле первый, если не считать юношеского ми-бемоль мажорного, сочиненного Бетховеном в 13 лет; Первый до-мажорный был написан позже си-бемоль мажорного, но опубликован раньше) писался на скорую руку в 1795-м, для ежегодного ивента Бургтеатра по сбору средств для местных музыкантов, их вдов и сирот. За два дня до концерта четыре несчастных переписчика получили от лихорадочно работающего композитора третью часть — финальное Rondo (оригинал его был позже опубликован как Рондо си-бемоль мажор для фортепиано с оркестром). Но мы-то с вами слушаем совсем другое Rondo, не то, что было написано к премьере. И тем более мы слушаем другую вторую часть, прекрасное Adagio, ибо в 1807 году Бетховен написал своему издателю: «Как это часто бывает со мной, я не выписывал партию фортепиано, поскольку сам ее импровизировал на концертах, поэтому вам придется получить ее от меня сейчас, моим неразборчивым почерком». Да и Третий фортепианный концерт, если почитать мемуары дирижера Игнаца фон Зайфрида, который вызвался помочь автору на премьере 1803 года, недалеко ушел: «Я почти ничего не видел, кроме пустых страниц; в лучшем случае, на той или иной из них встречались несколько египетских иероглифов, совершенно непонятных, чтобы служить ключами к разгадке; он [Бетховен] играл почти всю сольную партию наизусть — как это часто случалось, у него не было времени записать все это на бумаге».


Замечу, что степень свободы по отношению к заигранным текстам смущает иных, кто привык к тому «как надо», хотя надо совсем не так, и это после шиффовых выступлений с Бахом ли, с Бетховеном, понимаешь особенно отчетливо: вот как надо. Если мы услышим лучшего Бетховена в этом юбилейном году, нам очень повезет.

P.S. К органичности Шиффа и оркестра: увертюру к балету «Творения Прометея», открывшую программу, он дирижировал так же, стоя посреди оркестрантов. Без подиума. 

P.P.S. После этого концерта вновь задумываешься о том, был ли Бетховен венским классиком, проторомантиком или и вовсе романтиком — по Э.Т.А. Гофману, писавшему, что музыка Бетховена «пробуждает именно то бесконечное томление, в котором заключается сущность романтизма. Поэтому он чисто романтический композитор». Ну и, уже ближе к Шиффу, из Гофмана же: «Числовые соотношения, остающиеся для бездарного грамматика лишь мертвыми, неподвижными цифровыми примерами, для композитора (в данном случае — для пианиста) являются чародейными препаратами, из которых он творит волшебный мир».


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2020
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson