home
Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Пианолюбивые

24.08.2021Лина Гончарская

Как в Дубае увидеть небо в алмазах

Летний Дубай разделен на две половины: солнце и яркое солнце. Солнце сопровождает вас даже в темноте, поскольку жарит нещадно. Яркое солнце прячется часам к шести пи-эм, но ежели поискать, то где-то с полчасика у вас есть.

А небо в алмазах – оно здесь только в музыкальной обсерватории. Называется таковая InClassica, прошу любить и жаловать. О собственно фестивале под таким названием чуть позже, а пока – опять-таки о конкурсе Classic Piano, ибо второй его тур завершился пару часов назад.

Отрадно сознавать, что на сей раз мнение автора почти совпало с мнением жюри – особенно ежели вспомнить, что на иных конкурсах в финал выходят сплошные увы и ахи. До финала еще далеко, но прошедшие в третий тур радуют душу. Точнее, сразу несколько из них.

Василь Котис, 36 лет, Украина / Германия

В наше время с его культом пандемии даже невинная «Тарантелла» Листа из дополнения ко «Второму году странствий» – «Венеции и Неаполя» – может показаться зачумленной. Однако, оказавшись в руках Василя Котиса, листовская тарантелла никуда не гналась, не дергалась, никак не проявляя симптомов танцевальной чумы (может, вакцина помогла?).

Технические трудности Василю нипочем; он по-хозяйски пользуется различными формами мелкой и репетиционной техники, по ходу придумывая неожиданные приемы, заботится об отделке деталей, о создании образа, о красках и об их производных. Яркий, самобытный музыкант; есть в нем что-то от Борея. Впрочем, ветра во время его игры задували разные, скажем, Dass der Ostwind;  чего стоило исполнение им шубертовской Сонаты ля минор D 784 (первой из опубликованных при жизни композитора, кстати) – молодой человек Котис словно погляделся в светлое зеркало музыки раньшего времени, и от того еще больше похорошел. Сонату он открыл ключом ля-минор – все-таки правильно, что по-английски тональность это ключ, Key, – а ля минор, напомню, раскрывает практически все личные шубертовы секреты.

Кажется, Брендель говорил, что сонаты дальновидного романтика Шуберта не повествуются, а случаются. События в них не разворачиваются в обычном смысле, и кажется, что вот здесь и вот здесь можно пойти другим путем. Василь Котис этот путь нашел. (Оттого и структура не распалась, как это часто бывает, когда музыкант не знает, куда он идет, а у слушателей возникает ощущение бесцельного блуждания.) Применил собственную логику – то мрачноватую, то изящную; изменил темп в Andante, заострил контрасты, сразил октавами; с редким тактом создал атмосферу похоронного марша (в первой части – помнится, на этом примере мы изучали когда-то плагальные каденции), а то и атмосферу гимническую; разбивал иллюзии фортиссимо, тревожил междометиями на ppp (в местами клаустрофобной второй), пел «An den Mond, in einer Herbstnacht» в Allegro Vivace. И при всем том проявлял ту самую сдержанность, о которой говорил опять-таки Альфред Брендель: в музыке Шуберта, полагал он, подход сдержанного эпикурейца предпочтительнее гурманства.

На десерт Василь преподнес «Ночного Гаспара» Равеля, так любовно и изысканно отделав каждую фразу, что образы яркие разбежались по разным уголкам Music Hall Jumeirah Zabeel Saray – то там появятся, то сям, сплошная дьявольщина. Особенно приглянулся Скарбо – бывают же такие резвые, такие вроде бы неуловимые, но при том осязаемые лешие; вот впрыгнул он на сцену, и все вокруг пульсирует, и в бреду этом горячечном чего только не пригрезится. И еще пришлась педаль в «Виселице», растворяющая в далеком недубайском солнце вздернутые аккорды: педаль та позволила почувствовать всю силу гармонии (равелевской, что уж тут; Пушкин бы о нем тоже так сказал, возможно, случись у Равеля свой Сальери). Обычно ее трактуют как гармонию смерти, но на сей раз в ней теплилась жизнь.

Мирослав Култышев, 35 лет, Россия

Пианист, у которого в рукаве всегда припасено что-то особенное. Лауреат многого чего, включая конкурс Чайковского. За роялем ведет себя весьма своеобразно, любопытно поглядеть. Хотя я любую жестикуляцию и хлопотание лицом готова простить за бесподобного Шопена, напрочь лишенного манерности. Осмысленного Шопена, в котором звучат все этажи фактуры – Култышев играл Четвертую балладу. Самую большую, фа-минорную. Вот интересно, полюбился бы Шопену этот экзальтированный юноша? Думаю, да. Ведь он играл его музыку просто, как сам Фредерик.

Музыка Шопена накатывала волнами с чудными белыми барашками – с белым пеплом баллад на челе? вероятно – и была какой-то мудрой, что ли. И ясной – со всей сложной образностью, с остолбеневшим от неожиданности мажором перед трагической кодой, с лаконизмом чувств без всякого мелодраматизма. Тонкая нюансировка, столь же тонкое рубато, дозированные градации звучности, флиеровские «легатность» и «ползучесть» в октавном движении басов, отрешенность, трансцендентность, прозрачность. И какая-то недосказанность: мне бы очень хотелось послушать балладу в исполнении Култышева еще раз.

Между тем, начал он выступление на втором туре 31-й сонатой Бетховена. Предпоследней, никому не посвященной. Играл с какой-то предельной свободой, сообщая при этом очень многое – особенно в финальной фуге. А завершил Седьмой сонатой Прокофьева, на написание которой, как известно, повлияла книга Ромена Роллана о Бетховене, так что все логично. Звучала Седьмая Прокофьева восхитительно, не побоюсь этого слова, остро и остренько; а когда мы, наконец, дождались Precipitato – о, это была искомая музыка, а не стук. Култышев не выпячивал, как это делают многие, ритмическую фигуру в басу, но показал все разнообразие внутренних ритмов. Атака была не слишком быстрой, но уже таящей в себе инфернальный взрыв, а далее токката perpetuum mobile, постепенно накапливая критическую массу,  ускорилась до наноневозможности; взрыв был неизбежен.

Николай Кузнецов, 26 лет, Россия

Очень музыкальный юноша, которому пришлось сменить атаку в Брамсе из-за строптивого инструмента (обычно, сказал Николай, я начинаю легко, на piano, а тут пришлось применить силу). Играл он 3 Интермеццо Op.117, те самые, что Брамс однажды назвал «тремя колыбельными моей печали». Да и то сказать: они наполнены отголосками знаменитой «темы Клары», Клары Шуман-Вик, к которой Брамс-зрачки-в-бороде был сердечно привязан. Не без взаимности, и на том спасибо. Каждое новое написанное интермеццо композитор отправлял Кларе, так что та в конце концов признала: «Благодаря этим пьесам я почувствовала, как музыкальная жизнь снова зашевелилась в моей душе».

У молодого Кузнецова интермеццо, особенно первое, получилось очень чувственным, а третье – крайне печальной балладой о любви. По-видимому, близки ему оказались переживания пенсионера Брамса, сочинившего свои баллады осенью жизни. Как и переживания потерявшего слух Бетховена: Кузнецов выбрал ту же 31-ю бетховенскую сонату, что и Култышев. Однако какой другой она оказалась – Николай все-таки молодой и порывистый, и посюстороннего в его слышании ля-бемоль мажорного Op.110 куда больше, чем потустороннего и трансцендентного. Но и, пожалуй, больше человечности. Это была скорее не соната, но фантазия, порою импровизация, интригующая и бросающая вызов классической сонатной форме. Сбросить цепи – и пуститься пешком в бесконечность. С тем, кому доверяешь безоговорочно. Об этом повествовал Николай Кузнецов, во всяком случае, это то, что я расслышала. Была нежность, и была энергичность скерцо, и шумные немецкие песни про кошку и развратную неряху мягко вписывались в общее целое, и пелся оперный речитатив перед Arioso, а то, что последовало после фуги, звучало сродни катарсису.

Напоследок пианист предложил Первую сонату аргентинского композитора Альберто Хинастеры – свой конек. Невероятно сложная технически, соната основана на интенсивном ритмическом драйве, требующем от исполнителя выбрать единственно верную аппликатуру, особенно во второй части. Музыка тоже довольно затейлива, в ней можно расслышать и пастораль – типично латиноамериканскую, и звучание арфы, и додекафонию, etc. Надобно отметить, что Николаю дивно удались все хинастеровские фортиссимо, пианиссимо и легатиссимо, которые он насытил кислородом собственной юности.

К слову, Московскую консерваторию Николай Кузнецов закончил у профессора Сергея Доренского, а сейчас занимается в аспирантуре с Николаем Луганским, который, как известно, не берет учеников, однако порой делает исключение.

А еще в третий тур прошли – из тех, кто мне полюбился – Виктор Маслов (Россия / Великобритания), рискнувший заменить современную пьесу «Картинками с выставки», романтичный и порывистый Маркиян Попиль (Украина / Бельгия), предложивший весьма оригинальную трактовку соль-мажорной сонаты Гайдна, демонический, с пышной листовской гривой Джейянг Ли (Южная Корея / Австрия), коему фантазия-соната «По прочтении Данте» пришлась как раз впору, и 13-летний Джеки Чжан (Великобритания), решившийся на «Сказки» Метнера – хотя они вполне способны ребенка напугать. А вот соотечественники-израильтяне сошли с дистанции, в том числе переволновавшийся не на шутку Идо Рамот, исполнивший «Мефисто-вальс» № 1 с такой страстностью, что сразу после завершения акта игры вскочил со стула и нервно прошелся по сцене, схватившись за голову (а ведь его еще ждала «Гробница Куперена»). Кстати, по поводу «Мефисто-вальса»: это первый в истории акт любви, изображенный музыкальными средствами (речь о Фаусте с Маргаритой, разумеется).

Продолжение конкурса Classic Piano случится уже завтра. А пока мы – язык не повернется сказать «прохлаждаемся», ибо прохлада и Дубай это не просто оксюморон, это взаимоисключающие друг друга понятия – сидим у бассейна, и кажется нам, что с местным злющим солнцем мы повязаны уже навеки.


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2021
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson