home
Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

В «Атмосферах» Лахава Шани

19.10.2021Лина Гончарская

Это было 88 звуков тому назад, в промежуточном мире, в той точке времени, когда Лахав Шани – вокруг его головы был нимб, или мне показалось? – заглянул в подсознание музыки Лигети.

Тут вообще многое казалось, потому что все упорно пишут о том, что «Атмосферы» (Atmosphères) – обездвиженная музыка. Тем временем в ней столько движения, что сводить звуковой туман Лигети к статике – все равно что выдернуть ниточку из восточного гобелена, с коим сам композитор сравнивал свои микрополифонические структуры.

 Да и сам Дьёрдь Лигети лишь казался таковым, ибо уроженец Трансильвании от роду носил еврейскую фамилию Ауэр, а потом перевел ее корень на венгерский («луг» по немецки – Aue, по-венгерски – Лигети). С иврита же он перевел стихотворение Рахели «Кинерет», и песня на эти стихи стала его первым опубликованным произведением. Позже, много позже, уже в Вене, он умудрится заставить историю музыки сделать следующий шаг: она как раз застряла на полпути между додекафонией и не-додекафонией, и подтолкнуть ее сам Бог велел.

Ну а историю Израильского филармонического подтолкнул вперед Лахав Шани, невероятный молодой человек, которого после вчерашнего концерта иначе как гением и не назовешь. Благодаря ему-то и случились у нас в Тель-Авиве «Атмосферы».

Представьте, что вы сидите у рояля с друзьями. Каждый прикасается к клавиатуре таким образом, чтобы захватить как можно больше черных и белых клавиш. В итоге вы покрываете всю клавиатуру. А потом нажимаете одновременно на все клавиши – но негромко, постарайтесь сделать это как можно тише.

Дальше? Дальше вы пробуете нажать на все черные клавиши, а потом – на все белые. Потом – только на высокие, потом – только на низкие.

А теперь представьте, что то же самое делает оркестр. Каждый музыкант оркестра играет собственную ноту, ни один звук не совпадает с другим. Ну а теперь вообразите себя композитором: как бы вы использовали этот эффект?

К счастью, нашелся композитор, сочинивший «Атмосферы». Оркестровую пьесу, где каждый инструмент играет свою индивидуальную партию.

Всю эту мудреную механику разъяснил публике, собравшейся в Израильской филармонии (зал – битком, как до Декамерона), Лахав Шани перед концертом. Я же ошарашено наблюдала за тем, что творится за его спиной: там сидел тотально помолодевший оркестр. Из старой гвардии осталось, пожалуй, человек десять. Все остальные – ровесники дирижера, преемника Зубина Меты на посту худрука ИФО.

И музыка была молодой и какой-то по-новому, по-правильному понятой. Что Лигети, что Альтовый концерт Бартока, что Четвертая симфония Петра Ильича. Сказал же Лигети: «Что значит – никакого третьего пути быть не может? Всегда есть сотни путей, просто нужно их найти».

Вот Лахав и нашел. Оттого и случился такой контраст между ним и Пинхасом Цукерманом, солировавшим в Альтовом концерте Бартока: оркестр шел по новому пути, да так интересно шел, что оторваться нельзя было – столько он захватывающего поведал. А любимый мною безмерно Цукерман был явно не в форме, поэтому и форма у него развалилась, и мысли не сложились в сколь либо внятный рассказ. Слегка оживился он лишь в танцевальном финале – тогда как оркестранты выкладывали душу наперебой, и «Игра пар» у духовых получилась бесстыже откровенной, и в «Прерванном интермеццо» видения разбегались капризно, и шостаковическая тема нашествия из Седьмой чуть ли не мефистофелем хохотала, и все вокруг пульсировало, и в бреду этом горячечном чего только не пригрезилось; ну а о финальных плясках и говорить не приходится.

В общем, у дирижера рассказ сложился на всех уровнях – и в невероятном прочтении Четвертой симфонии Чайковского в том числе. И в самом построении программы: Лигети учился на Бартоке (он как-то заметил, что в написании «статичной» музыки ему помогла прелюдия к «Деревянному принцу», хотя ни Барток, ни кто-либо другой не сумел достичь статики посредством ее полной противоположности), Барток не уступал Чайковскому по части изобретательности, а экспериментами порой и превосходил.

Лахав Шани на диво внимателен к деталям, оттого в игре его оркестра столько оттенков, подсвеченных дирижерской харизмой. Пьеса Лигети висела в воздухе не просто вне времени, как того желал автор – она пребывала в невесомости, как того хотел Кубрик, включивший «Атмосферы» в саундтрек к «Космической одиссее: 2001». Собственно, это и была микрополифония – полифония, которая не должна слышаться. Но музыка двигалась, из хроматического кластера охватом более пяти октав выплывали попеременно различные инструменты, игрались ноты белые, игрались ноты черные, изменялась их продолжительность, менялись тембры; целые группы аккордов (тональных кластеров, точнее) бело-черно-виноградными гроздьями парили в кажущемся стазисе: неподвижность в движении.

Четвертая симфония Чайковского, после которой дирижеру и его оркестру пришлось выдержать долгие стоячие овации, того стоила: Петру Ильичу ведь важно попасть в хорошие руки, и когда это происходит, нет ничего прекрасней его музыки. В данном случае, и содержательней – невероятье мыслей молодого дирижера было таковым, что объяснять их течение, определять их точный смысл и настаивать на том или ином их значении дело если и занятное, но бессмысленное. Скажу лишь, что Шани обнулил прежний опыт знакомства с Четвертой, посвященной «Моему лучшему другу». Считается, что фон Мекк, но поди знай. И прочувствовал чайковский опус до дней последних донца, выстроив гармоничное здание – да что там, высоченный дворец с бесчисленными лабиринтами, высветив каждый оркестровый тембр, каждую попевку, заставив знаемую наизусть симфонию показаться с неожиданной стороны; неожиданной – но очень разумной. Куда медленнее, чем обычно, звучала вторая часть, Andantino in modo di canzona, начиная с меланхолического соло гобоя. Остинатное пиццикато в Scherzo переливалось всеми оттенками pianissimo, в котором Шани знает толк (кажется, будто он распаковал некий тайный чемоданчик, где этих пианиссим тысячи тысячные, да и сберег для себя, ну и для нас порой). А березка в финальном Allegro con fuoco (тут уже темпы были стремительны, при этом оркестр звучал легко и выразительно донельзя) вырастала до исполинских размеров и глядела на себя как бы с высоты. Как завещал Петр Ильич, «Веселись чужим весельем. Жить (а радоваться ли?!) все-таки можно!»

Так что слушайте Лахава Шани, он знает, как устроить необыкновенный концерт.

Тель-Авив, Израильская филармония имени Чарльза Бронфмана, 18 октября 2021 года

Фото: Marco Borggreve


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2021
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson