home
Что посмотреть

«Total Red: Photography»

Тель-Авивский музей воспользовался модной нынче датой – 100-летием русской революции – дабы извлечь из своих фондов работы ведущих советских фотографов с Родченко во главе. По словам куратора Самиры Раз, «экспозиция отражает драматические события первых лет становления советской власти, а также этапы развития советской фотографии на фоне революции 1917 года и прочих катаклизмов». Впрочем, выставка сия – и о том, как ветшало моральное обаяние царизма, и о том, как создание Страны Советов стимулировало рождение новых форм авангардного искусства, и о соцреализме как он есть. О хижинах, пришедших на смену дворцам, и о прочих маршах энтузиастов. 
Тель-Авивский музей искусств, до 10 февраля 2018 года.

Фильмы фестиваля «Oh là là!»

Программа фестиваля французской комедии в израильских Синематеках, чьим названием послужило экспрессивное галльское восклицание «Oh là là!», включает 18 фильмов – от классики жанра до новых поступлений. Заняты в оных лучшие французские комики и актеры смешанных амплуа, в том числе 38-летний Пьер Ришар в образе высокого блондина в черных ботинках & 83-летний Пьер Ришар в новейшей комедии «Малыш Спиру» в образе журналиста-авантюриста. Анонсирует фестиваль одна из самых успешных комедий года – картина Эрика Толедано и Оливье Накаша «Праздничный переполох» (Le Sens de la fête / C'est la vie!). От себя лично рекомендуем дебютную режиссерскую работу актера Николя Бедоса «Он и она» (Mr & Mme Adelman) – не комедию, но драму о писателе Викторе и одержимой им Саре, чья случайная встреча превратилась в историю любви длиною в 45 лет.
С 16 ноября по 12 декабря. 

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

«Богему» в Израильской опере

Израильская опера открывает сезон пуччиниевской «La Bohème» под управлением дирижера Франческо Чиллуффо. К музыке прилагается вполне убедительный визуальный ряд: беспроигрышный оперный хит раннего Пуччини в режиссуре Стефано Мадзониса ди Пралафера и сценографии Карло Сала трансформируется из истории бедной модистки Мими в ящик Пандоры, откуда сыплются не только несчастья, но и всевозможные сюрпризы. Стильная пестрота рыночной толпы, дети, полицейские, бродячий цирк, рождественский пир в кафе «Момюс», морозное утро у городской заставы, дворники и молочницы, стылая полутемная мансарда на втором уровне, настоящий автомобиль, пробирающийся по узким улочкам и прочая, прочая. В партии Мими – Алла Василевицкая, Рудольфа – Алексей Долгов, Марселя – Витторио Вителли, Мюзетты – Хила Баджио, Коллена – Николас Броунли, Шонара – Йонут Паску.
С 22 ноября по 8 декабря.

Пабло Эраса-Касадо & Ольгу Шепс

За пульт Израильского филармонического вновь встанет Пабло Эрас-Касадо – молодой испанец, расхваленный всеми критиками Европы за имманентно присущую ему страстность и даже нареченный «музыкантом ренессансного таланта» (по-видимому, за священный пиетет перед опусами эпохи Возрождения). Программа нынешних концертов вполне соответствует дирижерскому темпераменту: «Пути света» израильтянина Лиора Навока – опус, сочиненный по заказу ИФО и впервые им исполняемый, Первый фортепианный концерт Листа и «Весна священная» Стравинского. Ну а за рояль сядет пианистка Ольга Шепс, дебютантка ИФО, рожденная в Москве и ныне проживающая в Германии, где закончила Кёльнскую высшую школу музыки по классу профессора Павла Гилилова.
Концерты пройдут 18, 20, 21 и 25 ноября в тель-авивской аудитории имени Чарльза Бронфмана («Гейхал ха-Тарбут»), 18 и 22 ноября в зале Раппопорта в Хайфе и 26 ноября в «Биньяней ха-Ума» в Иерусалиме. 

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Элиша Абас: «В роду Скрябиных все безумно эксцентричны»

10.03.2014Лина Гончарская

Пианист Элиша Абас начал свою жизнь вундеркиндом: его называли «даром века» и «единственным в своем поколении». В 6 лет он уже играл сольные концерты, в 10 – сразил Шопеном «главного» шопениста Артура Рубинштейна, в 11 – выступил в «Карнеги-холле» с Леонардом Бернстайном, в 12 – сыграл с Израильским филармоническим под управлением Зубина Меты на национальном телевидении. «Он был очень, очень одаренным мальчиком, – вспоминает известный пианист и педагог Арье Варди. – Он мог открыть сердце слушателя. В этом заключалась его особенность». Но затем Элиша неожиданно бросил музыку, заделался профессиональным футболистом, какое-то время даже изучал юриспруденцию. Таймаут в его фортепианной карьере длился двадцать лет.

И все-таки он вернулся. Потому что Элиша Абас не абы кто, а праправнук Александра Николаевича Скрябина. Безумного эльфа, как называл его Бальмонт, желавшего пересоздать землю своей музыкой.

«Когда он играет, пахнет древним колдовством. В его произведениях словно живут неведомые существа, меняющие формы под воздействием колдовских звуков», – писал Бальмонт о Скрябине. Нечто подобное ощущается и в игре его потомка – игре тонкой выделки, ручной работы. На днях Элиша Абас дебютировал с Израильским симфоническим оркестром Ришон ле-Циона. Истолкованный по-иному Третий концерт Бетховен в версии Элиши ошарашил тем, что из старых нот сложилась абсолютно новая история. Романтизированная, даже чувственная: вместо пунктирного ритма – биение сердца; вместо догм «аутентичного» исполнительства – беседа с автором на своем языке. А сочиненная самим пианистом каденция, в которой слышались явно израильские отголоски, только добавила опусу естественности и экзистенциальности.

Бисировал Элиша Абас Ноктюрном до-диез минор Шопена с изумительным дышащим пианиссимо. И стало окончательно ясно, что музыка для него неизбежна.

- Элиша, среди потомков Скрябина, несмотря на явные музыкальные таланты каждого, не было до тебя ни одного известного пианиста. Но в пятом поколении гены вдруг проснулись. Ощущаешь ли ты родство с Александром Николаевичем, с его мистериальными идеями, с «заклинаниями» звуком?

- Скрябин – мистическая фигура в моей жизни. Пожалуй, мне действительно легко играть его музыку, потому что я чувствую ее изнутри. Он ведь стремился к достижению экстатического состояния духа, освобожденного от условностей. К радостям чувственного мира. А поскольку я себя никогда не ограничивал, то давно уже пришел к мысли о том, что дух превалирует над материей. Нельзя подавлять свои чувства, иначе твоя игра лишится естественности. Ну а если говорить о родстве музыкальном, то ближе всего мне его ранние произведения – этюды, Третья соната, та самая, что называется «Состояния души». Ими, пожалуй, мой репертуар и ограничивается. Но поскольку в следующем году будут отмечать 100 лет со дня его смерти, в моих программах появится много Скрябина.

- Твоя родословная по материнской линии ведет свое начало от дочери Скрябина Ариадны. Как случилось, что нить Ариадны дотянулась до Израиля?

- Семья Скрябина после его скоропостижной смерти в 1915 году рассредоточилась по миру. Его дочь от второго брака с Татьяной Шлёцер – Ариадна, моя прабабушка – уехала в Париж. Она отличалась крайней экзальтированностью и той самой раскованностью, которая, очевидно, передалась мне по наследству: ее поведение смущало даже видавшую виды парижскую богему. Трижды выходила замуж, после брака с поэтом Довидом Кнутом перешла в иудаизм. Она была превосходной поэтессой, писала прозу и, кстати, играла на фортепиано. Бунтарский характер привел ее в ряды еврейского Сопротивления во Франции: она участвовала в боевых операциях и занималась переправкой еврейских беженцев в Швейцарию. В 1944 году полиция выследила ее на конспиративной квартире в Тулузе и застрелила при попытке задержания.

От первого брака с французским евреем Даниэлем Лазарюсом, композитором и дирижером, у нее родилась дочь Бетти, моя будущая бабушка. Бетти вместе с матерью участвовала в Сопротивлении, а после войны вступила в подпольную организацию «Борцы за свободу Израиля» (ЛеХИ). Служила в американской армии в звании младшего лейтенанта, получила Серебряную звезду, была ранена… Она тоже была очень эксцентричной, безумной, как и все в нашем роду. Координировала диверсионную деятельность ЛеХИ в Лондоне, писала книги, затем уехала в Америку, вышла замуж за американского солдата-еврея. У них родилось трое детей – в том числе моя мать Ариан, названная в честь Ариадны. Потом Бетти репатриировалась в Израиль, открыла ночной клуб-кабаре «Последний шанс», где выступал Жак Брель, вела разгульный образ жизни… Она тоже ушла рано – в 38 лет, как ее мать и бабушка. И моя мама осталась сиротой в 15 лет. Переехала в кибуц, познакомилась с папой, рано вышла замуж, и, когда ей исполнилось 20, родился я. Долгие годы мама ни о чем не рассказывала (очевидно, вследствие детской травмы), у нас нет фотографий ее родных, и эта тема в семье особо не затрагивалась. Лишь в последнее время она поделилась с нами историей своих предков. Увы, никого из российской ветви семьи я не встречал. Хотя попытка была: недавно я выступал в Санкт-Петербурге, хотел посетить музей Скрябина в Москве, заранее написал им – но так и не получил ответа.

Я знаю, что у нас есть родственники в Америке, но никто из них не стал профессиональным музыкантом. В Израиле, в Рош-Пине, жил брат Бетти – Эли Маген, сын Ариадны от второго брака с литератором Рене Межаном. Он служил моряком, играл на гитаре, рисовал. А в Холоне живет по сей день второй ее брат, Йоси Кнут. Он поэт, в молодости играл на скрипке, но во время службы в ЦАХАЛе решил позабавиться – сказалось семейное сумасбродство! – и поучаствовать в «משחק איציק»: это местная версия русской рулетки, только с ружьем. Ему не повезло, он выстрелил себе в голову. И стал инвалидом – отказали рука и нога, так что о скрипке уже не могло быть и речи.

Кстати, мои братья тоже очень способные, но никто из них не хотел заниматься музыкой. Средний начал играть на фортепиано только в 20 лет. Да и мой 12-летний сын может пропеть наизусть все, что я играю – он в детстве занимался скрипкой, но бросил.

- Видимо, нужна была твердая рука – как у твоего отца, детского писателя Шломо Абаса. Ведь именно он заставил тебя когда-то заниматься…

- Да, я начал играть благодаря отцу – и именно он нашел для меня учителя, Пнину Зальцман. Она жила в Тель-Авиве, и ради уроков с ней мы даже переехали из Иерусалима в Од ха-Шарон. А когда я решил бросить занятия музыкой, отец рассказал мне притчу о короле, который покинул свое королевство. Спустя годы он решил вернуться – чтобы нарвать немного цветов. И обнаружил, что ему не разрешают сорвать хотя бы один-единственный цветок. Мораль была очевидна: ты можешь отказаться от музыки, но знай, что ты никогда не сможешь в нее вернуться.

- Но он ошибся?

- Да, он ошибся, к счастью. Я играл в футбол, читал философские трактаты, занимался йогой, изучал юриспруденцию – правда, через пень-колоду, сподобился даже поработать недельку в юридической конторе. Клевал носом за компьютером, а потом понял, что это не для меня. Мне все время чего-то не хватало – сердцебиения какого-то. Я не мог выразить себя, оттого чувствовал себя немым. Ну а поводом для моего возвращения в музыку стал, как это часто происходит, его величество случай. У меня была машина, и в ней – CD-проигрыватель, на котором я целыми днями слушал «Пинк Флойд», «Битлз», Эрика Клэптона. Однажды машину украли, и страховая компания предоставила мне автомобиль на замену. В нем не было CD, а был кассетный магнитофон. А поскольку ездить приходилось много, я нашел дома кассету с Вторым концертом Брамса в исполнении Вильгельма Бакхауза. Три недели я слушал эту запись – и понял: я по-прежнему люблю классическую музыку. С той поры я чуть ли не каждый вечер ходил на концерты в филармонию, и однажды в 11:30 вечера, выйдя с очередного концерта, набрал номер справочной, узнал телефон Пнины Зальцман и позвонил ей. Сказал, что это Элиша Абас и что я хочу с ней встретиться. Она не поверила, но потом все-таки сказала: «приходи прямо сейчас». И я пришел – мы сидели, разговаривали, смеялись, как будто и не было этих лет. Потом я поехал в Тель-Хай на ее мастер-классы, и одна из студенток – девушка лет 17 – призналась, что она моя поклонница. «В футболе?» – спросил я. Нет, сказала она, я слышала твои записи у Пнины дома. Эта юная девочка напомнила мне, кто я на самом деле (позже, кстати, она вышла замуж за моего младшего брата). И вот после этого я опять позвонил Пнине и сказал, что хочу заниматься. Что хочу вернуться в мое королевство, где я – король. Она заметила, что в истории еще не было таких случаев – чтобы в 30 лет вернуться в музыку и стать профессиональным пианистом. Но добавила: «давай попробуем».

- Однако сделать карьеру в таком возрасте, даже будучи гением, довольно сложно.

- Мой отец говорит: есть карьера – и есть успех. Успех – это то, что ты можешь сделать. А карьера – это сколько ты зарабатываешь, или сколько у тебя концертов в год, или сколько записей ты выпускаешь. Меня не интересует карьера, не интересует количество концертов. Я могу выступать в маленьком зале перед парой десятков людей, потому что мне это интересно. А от неинтересных предложений, которые меня не заводят, я отказываюсь. Вот, в апреле еду играть в Австралию и Новую Зеландию, потому что никогда там не был и мне это интересно. Знаешь, мне вообще кажется, что если б у меня не было детей, я стал бы ангелом. Летал бы по миру с места на место...

- И как это согласуется с тем, что ты столько лет играл в футбол?

- Я всегда занимался спортом – с 6 лет. Отец говорил: если будешь играть на фортепиано, я разрешу тебе играть в футбол. Я ведь small-town boy – мальчишки из моего окружения не понимали, что такое «концертирующий пианист», в нашем городке это не было нормой. Меня напрягала обязанность быть «вундеркиндом», выступающим перед массой людей в разных странах. Некоторые этим наслаждаются, но я в те годы хотел не солировать, а «играть в команде». Когда мне было 9 лет, мои школьные друзья записались в клуб «Апоэль Раанана», и я вместе с ними. На фортепиано тоже продолжал играть, в 11 лет даже выступил в «Карнеги-холле». А в 14 лет бросил музыку окончательно и начал профессионально заниматься футболом. Между прочим, я очень хорошо играл, переиграл во всех израильских футбольных командах, попал в высшую лигу. Мне казалось, это очень хорошо – быть в команде, когда и победа общая, и поражение… Ну а что было потом, ты уже знаешь. Мой следующий концерт в «Карнеги-холле» состоялся только двадцать лет спустя. Знаешь, Пнина когда-то сказала мне: ты лучший в мире, до этого отец меня в этом убеждал, и, наконец, ты сам начинаешь в это верить.

- Но даже технически заиграть после таймаута длиной в двадцать лет – на это мало кто способен.

- У меня была очень хорошая первая учительница, Эстер Медвецки – я начал заниматься с ней в Иерусалимской консерватории, когда мне было 4 года. А в 6 лет я перешел к Пнине Зальцман – и с той поры никто уже не говорил со мной о технике. В тридцатые годы в Париже, к примеру, считалось унизительным, если критик писал о художнике или музыканте, что у него отменная техника. Я всегда полагаюсь исключительно на инстинкт, поэтому я очень свободен в своем музицировании. Вот ты спросила, как мне удалось вновь заиграть после 20-летнего перерыва – именно благодаря внутренней свободе. Потому что тело помнит. Ведь тело – это то, что прежде пальцев. Тело и душа. И еще: фортепиано, на мой взгляд, – самый легкий инструмент. Потому что он симметричен. Скрипка, виолончель, флейта – все они асимметричны. А строение фортепиано идеально для человеческого тела. И если ты начинаешь играть на нем в очень раннем возрасте, твое тело к нему привыкает.

- Вот интересно: ты сказал «душа» – и указал на голову…

- Душа и голова идут рука об руку, как ни парадоксально это звучит. Если мы попытаемся быть техничными в мыслях, то наш мозг станет верховным главнокомандующим. Ведь мы, в конечном счете, – материя, которая производит дух. Мой дядя Эли из Рош-Пины как-то сказал: «Всё легко и замечательно – пока это не достигает рук». Можно все чувствовать и понимать, пока это не достигает рук. Руками нужно говорить, как на родном языке, поскольку в музыке главное – это истина, правдивость. И ноты ничего не значат, если в них не вдохнуть жизнь. Музыкант должен быть экстравертом, он должен выплескивать свои эмоции.

Спонтанности и чутью нельзя научить, их можно только ощутить. И мне очень повезло, что я не учился ни в каких специализированных музыкальных заведениях – мое образование ограничилось частными уроками с Пниной. Ибо современные музыкальные институции – это фабрики, разрушающие музыкантов, но не формирующие их. Выпускники таких заведений, как правило, боятся выражать свои чувства. А поскольку я нигде не учился, никогда не участвовал в конкурсах, никогда не играл произведений, которые мне не нравятся – я остался верен чувствам и свободе говорить то, что я хочу.

- То есть ты считаешь, что «школа» не столь и важна?

- Я не знаю, к какой школе принадлежу. Пнина училась у Альфреда Корто. И была верна его школе. А мне повезло, что мой отец был достаточно безумен, чтобы позвонить ей, когда мне было 6 лет. Вот и вся моя школа. А есть, к примеру, Горовиц: его школа – это школа Б-га.

Я люблю людей, для которых музыка – это серьезная вещь. Музыка – это действие, но не представление, не шоу. Вот выходит Рахманинов – и ты чувствуешь, что он серьезен. А иногда смотришь, как музыкант себя ведет, еще до того, как начал играть – и понимаешь, что ничего серьезного он не предложит.

- Судя по всему, ты невысокого мнения о своих современниках…

- Проблема в том, что сегодня многие играют очень холодно, контролируя себя. Но между такой игрой и музыкой нет ничего общего. Все равно, что стоять в музее перед абстрактной картиной и размышлять, какая концепция в ней заключена. Ведь рядовой зритель ничего не смыслит в абстрактном искусстве, и отстраненность этих работ не пробуждает у него никаких эмоций. Подобное искусство – это голый король. Если художник бросил на холст несколько горстей грязи или показал акулу в разрезе – да, это шокирует, но это не эстетично. А искусство ведь по природе своей эстетично. То же самое относится к музыке. Современные композиторы создают музыку, руководствуясь «неким принципом», как сказал бы Ницше. Эту музыку невозможно спеть – ибо все идет от интеллекта. А музыка должна растекаться по всему телу. Правда, в последнее время что-то происходит, возвращается – все больше композиторов пишут красивую музыку, с гармонией, мелодией. Так что есть свет в конце туннеля, поскольку музыка – то, без чего не может обойтись человеческая природа. А человеческая природа хочет видеть и слышать красивое. И пока человечество существует, будут находиться свои Икары, летящие на огонь и побуждающие своих собратьев раскрепоститься. Как говорила Пнина: «у кого есть свой собственный звук? У того, кто знает о существовании этого звука».

- Насколько в этом смысле исполнитель зависит от педагога?

- Педагог должен быть по-настоящему смелым, чтобы наставить ученика на путь истинный, то есть дать ему возможность выражать себя в музыке, не подавляя своих инстинктов и эмоций. Мне повезло – моя учительница Пнина Зальцман показала мне, как найти свой путь. Как не разрушить свою индивидуальность из-за различных страхов, вроде того, что тебя не так поймут…

Художник должен рисковать. Нужно постоянно идти, как по натянутому канату. И при этом ощущать равновесие между контролем и свободой. Это удается очень немногим. Ведь если в цирке канатоходец работает со страховкой, это неинтересно. А если без, то это уже искусство. И без страховки он никогда не упадет, потому что чувствует напряжение – и смысл в том, что он делает. Любое выступление – это риск. И когда ты понимаешь, что риск уже не пугает тебя – тогда тебя ждет успех.

На одном из занятий с Пниной мы разучивали Второй концерт Брамса, и я очень эмоционально сыграл фрагмент первой части. Пнина посмотрела на меня и написала на нотных полях: 38 градусов. И пояснила: «именно при такой температуре ты должен играть этот фрагмент. Не 40 градусов, а 38». К сожалению, не все понимают разницу. Особенно сегодня. Поэтому я дружу со старыми музыкантами. Мой лучший друг – скрипач Иври Гитлис, ему 93 года. Тоже, кстати, очень эксцентричный, но играет как Б-г. Неконвенционально. Так вот, он говорит, что когда-то все были великими: кто-то – как Эверест, кто-то – как Гималаи… Он вспоминал, как слышал в Лондоне «хорошего русского пианиста», как он выразился – Сергея Рахманинова: только тот вышел на сцену – и дыхание перехватило.

- Как писал хороший русский поэт, «да, были люди в наше время»?..

- Раньше у каждого исполнителя была своя фирменная подпись, signature. Их стиль был узнаваемым. А сейчас большинство пианистов играют одинаково, на слух невозможно определить, кто именно играет. Или азиатские пианисты – строчат, как на швейной машинке. Но ведь Рахманинов, Падеревский, Браиловский, Игнац Фридман – они играли еще быстрее, в вызывающе подвижных темпах. В исполнении Горовица время звучания Второго концерта Брамса сократилось на пять минут – то же самое он проделывал с Первым Чайковского. Но они, пианисты прошлого, играли быстро, потому что чувствовали, что так нужно. А сегодня играют быстро, чтобы показать, что могут играть быстро. Мой отец говорит: возьми китайского пианиста, который играет концерт Рахманинова, и предложи ему одновременно крутить тарелку на носу – он сделает это с легкостью. Не задумываясь о том, что между цирком и музыкой нет никакой связи… Хотя, повторяю, революция уже началась. Появились молодые, которые играют красиво.

- Ты считаешь, что красота в фортепианном исполнительстве – определяющий фактор?

- А что в этом плохого – играть красиво? Почему фраза не должна быть красивой? Почему надо играть Urtext (оригинальный текст, обычно рукопись или первое издание, в задачи которого входит наиболее точное отражение первоначального композиторского замысла во всех деталях. – Л.Г.)? Почему надо играть на молоточковом клавире? Есть ведь прекрасный инструмент – рояль. И ноты – как слова, с помощью которых можно рассказать свою историю. Кто определяет стиль того или иного сочинения? Джульярд? Тель-авивская музыкальная академия? Музыковеды? По-моему, все определяет сердце. У каждого, кто приходит в концертный зал, есть сердце – если б не было, он бы уже оказался на кладбище. И играть надо, обращаясь к его сердцу, а не к уму.

- Однако последние пару десятков лет в моде аутентизм, или, если угодно, HIPhistorically informed performance. Иначе, соответствие современного исполнения оригинальным, «историческим» представлениям. И подразумевается под оным уже не только ранняя музыка, но и Бетховен, и даже романтики. Как ты к этому относишься?

- Мне кажется, это своего рода алиби для зашоренных исполнителей. Ибо заведомо предполагает самоограничение, порой довольно заметное. Да и возвращение к музицированию на старинных инструментах дает чисто внешний эффект. Играть на инструменте 1800 года – это не оригинально. А я под аутентичностью подразумеваю оригинал. Не внешнее, но внутреннее, то есть опять же инстинкт. По-моему, все великие музыканты, писатели и так далее – прежде всего дети. А если ты ребенок, у тебя все происходит инстинктивно. Да, когда ты растешь, появляется множество рамок, шаблонов, которым ты пытаешься соответствовать. И только по-настоящему великие люди по-прежнему остаются верны своему основному детскому инстинкту. Как говорится, пути истинных творцов ведут в одну обитель. Приведу пример: я много играл «Детские сцены» Шумана. И подходил к ним с позиций детского сознания и детской души. Вот, скажем, две последние сцены – «Засыпающий ребенок» и «Говорит поэт». В первой из них ребенок действительно засыпает. Однако он знает, что в последний раз засыпает… ребенком. Назавтра он уже проснется взрослым. И знает, что это будет непросто. Он смиряется с этим, но с печалью. Хотя печаль – это не обязательно плохо, есть ведь и светлая грусть... Но все-таки он борется со сном напоследок. А завтра он уже поэт, он уже взрослый – и играть это нужно по-взрослому. Но с цинизмом. «Что поделаешь, я уже взрослый», – говорит он с сарказмом. Это то, что я чувствую.

- Но есть точка зрения, что исполнитель должен прежде всего играть не себя, а композитора...

- А ты хоть раз встречала Бетховена? Я тоже нет. Откуда мы можем знать, что он имел в виду? Когда композитор сочиняет произведение, он хочет, чтобы интерпретатор его пересочинил. Иначе все будут играть одно и то же. Когда Горовиц приехал в Нью-Йорк, его представили Рахманинову – дескать, вот молодой русский пианист, который часто играет его Третий концерт. Они встретились в Steinway Hall, там стояли два рояля, Рахманинов играл оркестровую партию, Горовиц – партию фортепиано. И Рахманинов сказал: когда я писал этот концерт, то и не знал, что он настолько прекрасен. И с той поры никогда его не исполнял. «Отныне Третий концерт принадлежит мистеру Горовицу, – подчеркнул тогда Рахманинов. – Он играет его лучше, чем я».

Или есть в музыке четверть с точкой. Когда композитор пишет четверть с точкой, что он имеет в виду? Он явно делает это не для того, чтобы исполнитель посчитал длительность, он хочет, чтобы в этой точке заключался некий момент волшебства. На языке музыки это означает: после четверти музыкант должен немного подождать – столько, сколько он чувствует. То же – с рубато: оно должно всегда оставаться естественным. Поэтому я свободен от косности темпа – мое рубато вытекает из содержания самой музыки. К слову, Игумнов по этому поводу говорил: «сколько взял взаймы у движения, столько и отдай».

Последние 60-70 лет в музыкальном мире царит контроль. Исполнители забывают, что есть нечто куда более важное: выразительность. А если взять более старые записи того же Бетховена, записи 1920-х годов – ты услышишь Бетховена-романтика, наполненного идеями, красотой, выразительностью. Кстати, пианисты, которые играли Бетховена в те годы, были исторически к нему ближе – они учились у тех, кто был в его окружении. Значит, это более аутентично.

- Ты впервые играл сейчас Третий концерт Бетховена?

- Да, и очень боялся. Я перед выходом на сцену умираю от страха. Боюсь себя – не публики, хотя перед публикой надо выдержать экзамен. Но публика электризует, это опиум, который тебе необходим, без которого невозможно обойтись. Есть шутка о том, какие два дня в жизни исполнителя самые счастливые: это день, когда его приглашают выступить, и день, когда это приглашение отменяют. Так вот, в последние минуты перед концертом ты думаешь: вот бы его отменили! Но, с другой стороны, ты ведь живешь ради этого.

Мне очень понравился дирижер, Рубен Газарян. Он еще на репетиции согласился со всем, что я ему предложил – хотя это было, разумеется, рискованно. Я настолько люблю бунтовать, что если какой-то дирижер не соглашается с моим ощущением музыки, то на репетиции я играю так, как ему угодно, но на концерте всегда преподношу «сюрприз» – все равно играю по-своему.

- О тебе пишут, что ты еще и сочиняешь музыку, и даже цветомузыкой увлекаешься – отдавая дань великому предку…

- У меня есть несколько произведений, но я бы не называл себя композитором. Каденции в концертах сочиняю, да – как когда-то, когда пианист должен был играть свою каденцию, иначе было просто стыдно. Обо мне часто складывают легенды – как с той же цветомузыкой, к которой я не имею никакого отношения. К примеру, мой приятель, студент Иерусалимской музыкальной академии, рассказывал, как на одной из лекций они рассуждали о феномене вундеркиндов. И кто-то сказал: интересно, как шестилетний мальчик может играть Концерт с оркестром? Лектор ответил: ну не все же такие, как Элиша Абас, который в шестилетнем возрасте сыграл «Императора» Бетховена. А я никогда в жизни его не играл!

- А что ты играл, будучи вундеркиндом, Артуру Рубинштейну?

- Ему я играл Шопена, Шуберта, Шумана. Вот, смотри, эти часы – подарок Рубинштейна. (На его запястье – золотой Rolex с надписью: «Элише. Артур Рубинштейн. Удачи».) За пять месяцев до смерти Рубинштейна я был у него дома в Швейцарии – у меня там был реситаль, и он меня пригласил сыграть всю программу на его домашнем концерте. На следующий день он вновь пригласил меня с отцом, и его подруга Аннабель подарила мне уокмэн (тогда это было круто, я лелеял мысль о том, что стану первым человеком в Израиле, у которого появится эта новинка!) и кассеты с записями Рубинштейна. А сам он преподнес мне коробочку – я подумал сначала, что это шоколад, но это были часы.

Через несколько месяцев я был в Лондоне – должен был играть с оркестром в честь Дня Независимости Израиля – когда по телевидению сообщили о его смерти. После этого известия я заболел – и отменил концерт. Я очень его любил. В годовщину его смерти в «Карнеги-холле»  устроили гала-концерт, и я играл там вместе с Леонардом Бернстайном и Айзеком Стерном. Играл Шопена – в память об Артуре Рубинштейне. А часы его я до сих пор ношу. Музыкант ведь и одеваться должен соответственно – в этом тоже выражается стиль, не только в игре. Посмотри на Бетховена, Шопена…

- Ох, и любишь ты раньшее время…

- Да, я молодой старец. Я родился древним стариком, хотя все по ошибке причислили меня к вундеркиндам – и с годами молодею. Прохожу обратный процесс, как в том фантастическом рассказе. Сегодня мне 42 года, но я никогда не чувствовал себя более живым, более диким, необузданным – сродни той дикой, страстной, свободной душе, которой посвятил Скрябин свою Третью сонату. А в 30 лет чувствовал себя полностью истощенным. Именно тогда я вернулся в музыку… И знаешь, я скажу тебе, что связывает музыку и спорт – исполнение. К примеру, гимнастка на бревне должна два года готовиться к выступлению, которое длится 45 секунд. И показать за это время все, что она умеет делать. Для этого надо обладать большой ментальной и духовной силой и, разумеется, быть другим. Как Надя Команечи. Вот эта инакость и роднит выдающихся спортсменов с настоящими музыкантами.

Фотографии с концерта: Мири Шамир


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2017
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson