home
Что посмотреть

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Классика жанров: 80-летие ИФО, постскриптум

02.01.2017Элина Гончарская

В Тель-Авиве завершились торжества по случаю 80-летия Израильского филармонического, которые не скоро забудутся

Два дирижера-титана – Мета и Мути; два пианиста-колосса – Бронфман и Кисин. Всё прочее как-то теряется в пене дней. И вылитая госпожа Вердюрен со своей вечной эгреткой, которая отчего-то появлялась только ко второму отделению неважно-какого-концерта; и вылитая – а может, и реальная Джеральдина Чаплин, сидящая тремя рядами ниже; и чертова дюжина Юджинов Хендерсенов, так и не сбежавших в Африку; и парочка Сеймуров Лейвоу – на 80-летие Израильского филармонического оркестра съехались все американские и австралийские жертвователи и дарители, иные – с Диотимами a la Musil. А еще моложавые местные красавчики в длинных пальто как воспоминаниях о светскости, то ли с менее моложавыми господинчиками, то ли с дамами полусвета, нещадно кашлявшими в моменты pianissimo – по-видимому, памятуя, что чахотка болезнь благородная. Выглядело всё это ностальгически прекрасно, но никоим образом не могло отвлечь от настоящего, ибо музыка в Израильской филармонии творилась невероятная. Вот она-то и отвлекала от мира, к которому мы приговорены.

К тому же – и да был свет. Не тот, дышащий духами и туманами, а совсем другой: юбилейный фестиваль совпал с Ханукой, и каждый вечер на сцене зажигалась ханукальная свеча – какая-та очень двадцатьпервовековая, своевременная; обретающийся подле маэстро Меты мальчик лет десяти дивным дискантом пел ханукальные песни; ну а поелику Ханука на сей раз совпала еще и с Рождеством, на сцене стояли елочки в обнимку с израильскими флагами – всё это представлялось очень трогательным.

                          Риккардо Мути. Фото: Одед Антман

Между тем музыкальный праздник начался еще до наступления календарных. На открытии фестиваля за пультом стоял Риккардо Мути; самый элегантный дирижер мира осчастливил нас звуками трепетно-материальными, исполненными какой-то аполлонической красоты; как бы ни хотелось выискать сучок с задоринкой, первого так и не обнаружилось. Причем программа мутиевского концерта в точности повторяла ту, коей дирижировал в декабре 1936 года, на первом концерте нынешнего ИФО (тогда Палестинского симфонического) Артуро Тосканини. Состояла программа из опусов раннего и зрелого XIX века – увертюры к фарсу Россини «Шелковая лестница», Второй симфонии Брамса, Восьмой («Неоконченной») симфонии Шуберта – а дальше всё было весело и волшебно, ибо под занавес итальянец припас две романтические сказки про эльфов: «Сон в летнюю ночь» Мендельсона и увертюру Вебера к опере «Оберон». Брамс прозвучал последним венским классиком и записным интеллигентом – даром что сочинял Вторую симфонию в пику Вагнеру, к тому же, помнится, признавался, что «новая симфония настолько меланхолична, что вы не выдержите»; и, сверкнув зрачками в бороде, добавлял, что, дескать, «партитуру следовало бы печатать в траурной рамке». Шуберт получился красивым, контрастным и почти лишенным романтического отчаяния, облагороженным мутиевским оперным прошлым (песенные мелодии были сродни ариям) и какой-то особенной недосказанностью, отчего «Неоконченная» стала еще прекрасней – как недостроенный Колизей. Самым же прекрасным был «упоительный Россини» – помните пушкинское? – так вот, все, наконец, поняли истинный смысл этих слов. В качестве восклицательного знака маэстро Мути объявил surprise, каковым оказалось исполнение оркестром гимна «ха-Тиква» стоя – особенно выразительно в этом формате выглядели виолончели.

Четыре дня спустя играл сольную программу Евгений Кисин, в чьем исполнении «Аппассионата» восхитила и потрясла сверх меры (это была действительно нечеловеческая музыка). Конечно, Кисину можно было бы припомнить вяловатого Моцарта (соната № 10 до-мажор), но после клавирабенда в целом не хочется привередничать – памятуя о породистости и высокой культуре звука, который наконец перестал быть черно-белым, об обретшей смысл форме, о щемящей прелести пьес из «Испанской сюиты» Альбениса, о деликатном сочувствии скорбящему Брамсу (Три интермеццо оp. 117), об утонченной игре красок в «Viva Navarra!» – малоизвестном опусе известного в свое время пианиста Хоакина Ларрелья.

                      Евгений Кисин. Фото: Дан Поргес

А следующий вечер позволил ощутить настоящее чувство такта (во всех смыслах), ибо солировал, уже с оркестром, магистр игры и магических нюансов Ефим Бронфман. За движением его мысли следить невероятно интересно, поскольку речь идет об интеллекте высшей пробы; главное же, что Бронфман лишает любую музыку обыденности. Во Втором концерте Бартока – одном из самых сложных опусов во всей фортепианной литературе, где автор исследует возможности рояля как нонлегатного ударного инструмента – пианист был невероятно разнообразен стилистически, остр и чувственен, транслируя истинно бартоковский звуковой характер. Это был Барток подчеркнуто не-театральный, без синей бороды, ошеломляющий порой оголенной метафизичностью. В льдистом диалоге рояля с литаврами, в завораживающей лиричности Adagio – импрессионистском ноктюрне с мерцающими звуками из арсенала ночных духов, в саркастической неистовости Presto. Стоит также учесть, что Второй фортепианный концерт Бартока таит множество коварных поворотов, справиться с которыми под силу считанным музыкантам – лишь тем, кому внятен кристально отточенный ударный звук, кто готов к тому, что предательская музыка может в любой момент взорваться, обнажив спрятанную внутри контрастность, кто способен добиться тончайшей детализации в контрапункте техник и эмоций – Барток явно готов дать ответ нервному веку. Оркестр под управлением Зубина Меты умудрился идти с солистом в едином ритме; да и пианисту удалось завершить пальцеломный марафон без следов крови на клавиатуре (как это случилось с ним в октябре 2015-го, когда Бронфман в кровь разбил пальцы, играя в Вене Третий концерт Бартока с Лондонским симфоническим – фото тех клавиш стало интернет-мемом).

                  Ефим Бронфман. Фото: Александр Цинкер

За Бартоком последовал абсолютно не мейстримный Бетховен – дабы все наконец осознали, что мейнстримного Бетховена не может быть по определению, поскольку этому противится вся его прометеевская суть. Впрочем, нельзя сказать, что это был Бетховен ad libitum, если учесть, что исполненный Бронфманом Третий фортепианный концерт писался незадолго до Гейлигенштадтского завещания. И те, кто читал его, поймут и метания юного Вертера, и прометеево мученичество, и духовную одиссею гёльдерлиновского Гипериона. В последние годы Бронфман исповедует поэзию несходства – оттого бетховенская музыка лишилась пафоса, зато оказалась не чужда лирике и романтической поэтике, для которой у пианиста нашлось множество удивительных красок (наша эмоционально реагирующая публика не удержалась от аплодисментов после первой части – не по неведению, а потому, что удержаться было невозможно). Далее и вовсе стало ясно, что Бетховен разбирался с миром совсем не патетическим путем – исключительно эстетическим, и этот эстетический радикализм позволяет расслышать в его музыке то, что находится за ее пределами. В итоге Третий фортепианный концерт стал в версии Ефима Бронфмана средоточием чистой философской мысли – особенно в те моменты, когда становилось ясно, что речь идет о вечности.

           Ефим Бронфман, Зубин Мета. Фото: Алина Пифлакс

Двумя днями позже иконоборческую попытку развенчания пыльных стереотипов предпринял Евгений Кисин, убедив, что Второй концерт Рахманинова может быть и романтическим, и раздумчиво-интимным, и без битья кувалдой по клавиатуре в первой части. Кисин рассказывал о том, как же красива жизнь – даже без бесплотного парения, и что в этой заигранной, слышанной-переслышанной музыке мы до сих пор многого так и не расслышали. Кисин расслышал – в том числе рахманиновское музыкальное время, сделав его уникальным по звуку и смыслу. Вообще надо заметить, что за последние два года игра Евгения Кисина стала благороднее и глубже, что не преминуло сказаться и на его видении Рахманинова – пианист трактовал Второй концерт (а затем и бисовую до-диез минорную прелюдию) волнующе и увлекательно, веско и проникновенно, а главное, на новый лад. Касалось это и темпов, и динамики, и фразировки – каждая фраза вдруг оказалась мучительно притягательной; и укрупнения самых мелких, ранее казавшихся незначительными деталей – словно смятенный рахманиновский дух отказался от идеи забраться на небеса, сочтя куда более важным то, что творится у него под ногами. Перед нами действительно был новый Кисин – более зрелый, более интригующий, будто обретший вкус к жизни; то ли сказалась его скорая женитьба (любовь, как известно, творит чудеса), то ли что еще, но выступление его можно без преувеличения назвать экстраординарным. Помимо прочего, во Втором Рахманинова наблюдалось исключительное взаимопроникновение звучаний рояля и оркестра – феномен, который не отметить невозможно. Впрочем, Зубин Мета всегда тактичен и внимателен по отношению к солисту, как и подобает гению.

                 Евгений Кисин. Фото: Александр Цинкер

Вслед за тем оркестр под управлением маэстро Меты обрушил на аудиторию «Весну священную» Стравинского, со всей ее исподволь бурлящей хтонью и потаенными инстинктами. И тут пришло время ошеломиться еще боле, ибо соло деревянных духовых сразу и цепко захватили сознание; тут и прочие их инструментальные коллеги органично влились в затейливый музыкальный ритуал – или, если угодно, магический обряд, то яростно топоча, то перебирая мелкими шажками, то косолапя, то имитируя поступь старцев. Казалось, сама психофизика оркестрантов в этот вечер совпала с той нерациональной первобытной стихией, с той первородной витальной энергией, к коей апеллировал в своем опусе Стравинский. Мета прочел эту партитуру как роман – лишь кратковременные оазисы тишины кое-как заземляли неистовство стихийных плясок. Между тем музыкальное и философское одержали верх над ритмическим – в итоге Мете и оркестру удалось завлечь в свои края весну еще до приношения в жертву прекрасной юной девы.

                        Зубин Мета. Фото: Одед Антман

Ближе к концу фестиваля любители строгих удовольствий получили сгущенную дозу скрипки и фортепиано per se: выступление дуэта Бронфман-Цукерман с тремя сонатами – до-мажорной Моцарта, ля-мажорной («Дуэт») Шуберта и фа-мажорной («Весенняя») Бетховена. И вновь Бронфман плел паутинные кружева из неведомых материй – в Моцарте он переключил на себя всё внимание, тогда как Цукерман разыгрался только к Шуберту; после этого два музыканта переговаривались уже на равных, то деликатно уступая друг другу, то столь же утонченно настаивая на своем, то пребывая в хрупком равновесии. Начиная с Шуберта и далее к Бетховену Цукерман опять был немилосердно прекрасен, как это часто с ним случается; Бронфман же, по моему разумению, с каждым годом становится все бóльшим поэтом. Вдохновенный прозрачный Моцарт, созерцательный, исповедальный, лишенный возраста Шуберт, лучащийся светом, дивной красоты Бетховен – нам выпал редкий шанс прочувствовать всю мощь камерной программы и проникнуть в чужой диалог, в укромную беседу двух музыкантов, простую в своей сложности и сложную в своей простоте.

      

       Ефим Бронфман, Пинхас Цукерман. Фото: Алина Пифлакс

Хотя было что-то еще. На периферии сознания мелькают соблазнительная авантюристка Юджа Ванг, меняющая платья, как перчатки; благочестивый Манфред Хонек, венский декадент и ювелир оркестровой колористики; молоточковый Мартин Грубингер, стучащий по всему, что можно извлечь из посудомоечной машины. Но это совершенно другая история.


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2018
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson