Рои Даян: «Мы, представители беэр-шевской школы, играем на гибриде мандолины и скрипки»

Рои Даян – молодой и очень собой пригожий, да к тому же один из самых ярких, самых блистательных мандолинистов нашего времени – в свой инструмент явно влюблен: он играет на нем с такой страстью, которая, несомненно, понравилась бы самому капитану Корелли. Его мандолина может быть то нежной и капризной, как у Ватто, то миром, разложенным на плоскости, как у Брака. О невероятной технике и изобретательности музыканта и вовсе говорить излишне – сами услышите. Поскольку Рои Даян уже в двадцатых числах февраля выступит с оркестром «Израильская Камерата. Иерусалим».

С чего я решила начать разговор именно с этого? Да с того, что имя Рои на иврите пишется с «алефом» (רואי), в отличие от прочих моих знакомцев с «айном» (רועי). Оба имени, разумеется, библейского происхождения; вот только Рои с «айном» означает нечто вроде «мой пастух» или «мой пастырь» и заимствовано из псалмов (Теилим), где Б-г описывается как пастух, защищающий и оберегающий людей. А Рои с «алефом» символизирует глубокое восприятие, духовное зрение и – что немаловажно – привлекательность. Которой моему собеседнику не занимать.

                                       Photo by Michael Pavia

Лина Гончарская. «Айн» нам все-таки пригодится, поскольку мы раскроем людям глаза на уникальность беэр-шевской школы мандолины – а может, ее стоит с заглавной буквы писать? Далеко не все об этом знают, и неспроста: поди разбери, каким образом итальянский инструмент прижился и расцвел на израильском юге...
Рои Даян. Эта необыкновенная история началась в 1970-е годы прошлого века. Представь: приезжает новый репатриант из Советского Союза, через Сохнут он попадает в город Беэр-Шева, потому что именно туда его направили жить. Зовут его Симха Натанзон. И вот он, скрипач, приходит в местную консерваторию, которой тогда руководила Рут Хильман, прекрасная пианистка. И говорит ей, что хочет работать преподавателем скрипки. А она в ответ: «Преподаватель скрипки у меня уже есть, но у нас на складе пылятся мандолины. Хочешь попробовать преподавать игру на них?».
Как думаешь, почему она ему это предложила? По двум причинам.
Во-первых, строй струн у мандолины такой же, как у скрипки – по квинтам. То есть мандолина настраивается точно так же, как скрипка – речь, разумеется, о той мандолине, которую мы знаем сегодня: с двойными струнами. По сути, единственное различие между этими инструментами – двойные струны. Вторая причина заключалась в том, что Натанзон умел играть на русских народных инструментах – балалайке, домре. И Рут решилась на эксперимент, этакий пилотный проект – попробовать и посмотреть, что из этого выйдет. А поскольку Симха не знал принципов игры на мандолине, он просто начал учить детей в Беэр-Шеве играть на мандолине… как на скрипке, разве что медиатором вместо смычка. И играли они скрипичный репертуар. И все скрипичные упражнения – Карл Флеш, Крейцер, Гавинье... В общем, он перенес скрипичную методику на мандолину. Так это всё и началось. К тому же он собрал в Беэр-Шеве оркестр мандолин, который существует до сих пор.
А когда Симха Натанзон вышел на пенсию в 1992 году, ему на смену пришел  мой педагог – человек, который мне очень дорог, которого я очень люблю. К сожалению, многие мандолинисты забыли сегодня его имя, но его вклад в беэр-шевскую школу не меньший, чем вклад Натанзона. Его зовут Лев Хаймович, он репатриировался из Вильнюса. И он тоже не мандолинист, а домрист-четырехструнник. Домра ведь бывает двух типов: есть домра с тремя струнами – от баса к верху, это ми–ля–ре, как последние три струны гитары. А есть домра четырехструнная, которая настраивается как мандолина и как скрипка – по квинтам. Он играл именно на такой домре, поэтому для него перейти на мандолину было гораздо проще.

Л.Г. Ему тоже предложили преподавать мандолину?
Р.Д. Да, был объявлен конкурс в консерватории Беэр-Шевы, он принял в нем участие и стал следующим преподавателем после Симхи Натанзона. Эти два человека, по сути, – Натанзон заложил традицию нетрадиционного обучения на мандолине, а Лев ее продолжил – основали целую школу израильских мандолинистов, которые сегодня выступают по всему миру. Можно без преувеличения сказать, что Беэр-Шева – одна из трех мировых столиц мандолины. Первая, разумеется, Италия, вторая – Германия. Сегодня лучшие мандолинисты мира – это израильтяне, беэр-шевцы. Шмулик Эльбаз, очень известный солист и дирижер, много лет руководивший Андалузским оркестром (его отец, кстати, был против музыкальных занятий и грозился разбить его инструмент, дабы выбить из сына всю дурь); Яки Реувен – он был моим преподавателем в Иерусалимской академии, а сейчас живет в Испании; Том Коэн, дирижер, основатель оркестра «Восток – Запад», возможно, самого активно выступающего оркестра в Израиле в сфере, скажем так, популярной музыки; Ави Авиталь – номинант «Грэмми», первый мандолинист, подписавший контракт с Deutsche Grammophon, человек, который пересек все возможные границы игры на мандолине. И, наконец, Алон Сариэль, специализирующийся на старинной музыке – помимо мандолины, он играет еще и на теорбе, лютне, других барочных инструментах. Сегодня он живет в Вене и делает прекрасную карьеру, он – фантастический музыкант, и произведение, которое я собираюсь играть с «Израильской Камератой», было написано специально для него.

Л.Г. Но сегодня ты – наш герой.
Р.Д. Ну да, ну да. Привет всем, меня зовут Рои Даян. Я родился в Беэр-Шеве в 1997 году. Родился в обычной израильской семье, оба родителя тоже родились здесь. Мама – учительница старших классов, папа работает в сфере строительства. Игре на мандолине я начал учиться в восемь лет в беэр-шевской консерватории.

                                       Photo by Michael Pavia

Л.Г. Почему именно на мандолине?
Р.Д. Скажу честно. Я был в том возрасте, когда все друзья начинали заниматься какими-то кружками после школы: один выбрал баскетбол, другой – футбол, третий – саксофон, кто-то – гитару, кто-то – кларнет… У меня был близкий друг, который играл на мандолине. Я просто пошел по его стопам. Чисто случайно. И, думаю, одна из причин, почему я продолжил этим заниматься профессионально, – это история, которая за этим стояла. Я был учеником Льва. Наверное, самым проблемным учеником. Я устраивал хаос в оркестре, меня выгоняли с репетиций, я делал множество глупостей. В 15 лет Лев и вовсе хотел меня исключить, и директор консерватории был с ним солидарен.

Л.Г. Что же ты такого натворил?
Р.Д. Я был жутким бунтарем. Все делали «икс» – я делал «игрек». Я опаздывал на репетиции, болтал, хулиганил, специально забывал мандолину дома... В общем, я был проблемным подростком – не слишком собранным, не очень понимающим, чего хочу. А когда мне исполнилось 14, директором консерватории стал Яки Реувен. Он открыл группу для одаренных детей. И я записался туда, потому что туда записались мои друзья. Именно Яки заставил меня влюбиться в мандолину и сделать ее своей профессией. Благодаря ему я победил на конкурсе Фонда «Америка–Израиль», конкурсе имени Пауля Бен-Хаима, поступил в Иерусалимскую академию, и в армии служил, не прерывая учебы.
Учеба в академии – лучшие годы моей жизни. Первая любовь, концерты, удивительные люди. Всё, что не складывалось в подростковом возрасте, вдруг встало на свои места. Казалось, что в то время жизнь распахнулась сразу в нескольких направлениях.
Я собирался продолжить учебу за границей, но вмешалась пандемия. Корона, карантины, изоляции, постоянная неопределенность – всё это заставило меня задуматься о том, куда вообще движется мир. В итоге я решил остаться в Израиле и поступил в магистратуру по современной музыке в Иерусалиме. Этот проект курирует ансамбль «Мейтар», для которого музыка XXI века – естественная среда обитания. Попутно я стал победителем академического конкурса концертов, исполнив Mandolin Concerto Авнера Дормана, и по-настоящему открыл для себя эту музыку. Шесть лет спустя, в 2022 году, окончил бакалавриат и магистратуру – и оказался в тупике. Знаешь, как это бывает: заканчиваешь учебу, а дальше – не всегда понятно, что делать. Не каждому удается сразу найти свой выход из этого коридора.

Л.Г. О да, ситуация экзистенциального выбора. Вспоминается картина русского художника Васнецова «Витязь на распутье», которую современные источники очень забавно интерпретируют – как символ человека в условиях информационного шума, где вместо камня с надписью – социальные ожидания...
Р.Д. Именно, на распутье. И тут я узнаю, что в Токио существует международный конкурс мандолинистов ARTE, который проходит раз в четыре года – почти как Олимпиада, он и по масштабу напоминает чемпионат мира. Я долго колебался, стоит ли вообще участвовать, и всё же решился. Первый этап этого конкурса – видеотур, проходящий онлайн. Как сейчас помню, это было в четыре утра по японскому времени, так что у нас было жутко поздно. Зато я играл в полной тишине – все вокруг спали. Через неделю захожу в фейсбук и вижу, что кто-то из Израиля прошел во второй тур. И вдруг понимаю, что это я.
Но вместе с тем я осознаю, что совершенно не представляю, как буду играть на этом втором туре. Ирония заключалась в том, что при подаче заявки нужно заранее указать репертуар для следующих туров. Я вписал туда чрезвычайно сложные произведения, к исполнению которых был совершенно не готов – потому что думал: «Да нет шансов, что я пройду». И решил бросить все карты на стол. Тем временем посольство Израиля в Японии и Иерусалимская академия музыки оплатили мне билет и проживание – и я отправился в Токио, играть полуфинал и, если повезет, финал. В полуфинале участвовали двадцать исполнителей. По жребию мне выпало играть последним. Я помню это состояние – невероятное напряжение и страх. Я много, очень много занимался, но всё равно был страшно напуган, потому что те, кто играл до меня, демонстрировали невероятно высокий уровень. И вот я выхожу на сцену, исполняю обязательное произведение и еще одну вещь – фантазию на темы оперы «Кармен» Сарасате. Он, как известно, был скрипачом и написал эту фантазию для скрипки с оркестром. А я адаптировал для мандолины.

Л.Г. Каким образом? Насколько я понимаю, идентичный строй этих инструментов (G-D-A-E) позволяет играть по скрипичным нотам напрямую, смычковые штрихи заменяются  на медиаторную технику, аппликатура опять же...
Р.Д. Скажу так: в 99% случаев я вообще не трогаю нотный текст, играю практически буквально. Но вся хитрость в том, как заставить инструмент зазвучать органично. Я не считаю, что любое скрипичное произведение подходит для мандолины. Некоторые переложения работают скорее как педагогический или экспериментальный жест. Например, концерт Брамса на мандолине – это любопытно, но в полноценном симфоническом контексте может выглядеть как эффектный, но сомнительный прием. Симфонический оркестр скорее пригласит скрипача играть это произведение, нежели мандолиниста.
А вот в Сарасате всё сошлось. Само исполнение в полуфинале было для меня почти мистическим переживанием. Я не особо религиозен, но в тот момент у меня было ощущение, будто Б-г обнимает меня за плечи. В зале чувствовалось электрическое напряжение, и мне казалось, что всё мое существо дышит вместе с этой музыкой.
После полуфинала я оказался на первом месте. Ну а в финале сыграл уже упоминаемый концерт Авнера Дормана для мандолины, написанный в 2006 году для Ави Авиталя. Именно с ним я вышел в финал – и именно с ним в итоге занял первое место в конкурсе.

Л.Г. Это и вправду потрясающее достижение: конкурс ARTE в Японии считается очень и очень престижным.
Р.Д. Ты знаешь, я был тогда в состоянии какого-то абсолютного безумия. И после этого понял, что хочу быть солистом. До того я преподавал мандолину в Беэр-Шеве, у меня был оркестр, у меня была студия мандолины, жизнь была довольно понятной и устойчивой. А летом 2023 года уволился со всех работ и поступил в Королевскую консерваторию Льежа в Бельгии к Венсану Бир-Демандеру. Я переехал туда 1 октября 2023 года – буквально перед войной. И, несмотря на войну и на то, что я израильтянин в Европе, в профессиональном смысле у меня всё сложилось: были концерты в Италии, Испании, Бельгии, меня приглашали, меня слушали. Я чувствовал, как быстро расту: появилось больше времени, больше концентрации, больше внутреннего звучания. А в марте 2024 года в Лилле я попал в серьезную автокатастрофу, повредил спину. С той поры я играю концерты на обезболивающих, до сих пор прохожу реабилитацию и решил не возвращаться в Бельгию, пока полностью не восстановлюсь. К тому же Бельгия – страна, мягко говоря, не особенно благожелательно настроенная к Израилю.
акое-то время я находился в тяжелой депрессии. Я привык ездить за границу, играть концерты, участвовать в конкурсах, выходить на сцену – и вдруг жизнь стала совсем другой. Параллельно мне стали отменять концерты один за другим – отказали во Франции, в Македонии...

Л.Г. Как они это объяснили?
Р.Д. Да очень просто: «Мы не хотим провоцировать граждан нашей страны, не хотим создавать напряжение. Мы не хотим, чтобы здесь звучала израильская музыка. Давайте отложим это до лучших времен».

                                        Photo by Michael Pavia

Л.Г. Зато теперь ты здесь, с нами.
Р.Д. Да. Сейчас я директорствую в консерватории регионального совета Эшколь и живу в кибуце Нирим, рядом с Газой – буквально на той улице, куда 7 октября ворвались боевики ХАМАСа. Люди в Эшколе – удивительные. Оптимистичные, сильные. Они пережили настоящий ад – другого слова не подберешь. И всё же самое поразительное – то, что случившееся их не разрушило. Именно поэтому я согласился на эту работу – из-за них.

Л.Г. Пожалуй, это лекарство от любой депрессии... Скажи, а какая у тебя мандолина? Ведь и у мандолин, наверное, бывают свои «страдиварии»?
Р.Д. Да, конечно. Мандолина, на которой я играю, – это инструмент особый. Его форма была создана специально для беэр-шевской школы. Это не та мандолина, к которой мы привыкли визуально: с большим округлым корпусом, такая традиционная, неаполитанская. Исторически ведь существовало множество типов мандолин – венецианские, ломбардские, кремонские, – но в итоге «выжила» именно неаполитанская мандолина. Настройка по квинтам, классический канон – всё это про нее. А мы, представители беэр-шевской школы, играем на инструменте, который, по сути, является гибридом мандолины и скрипки. Его создал скрипичных дел мастер по имени Арик Керман – он, кстати, до сих пор живет в Тель-Авиве. Изначально он занимался исключительно скрипками, но очень любил народные инструменты – домру, балалайку. Он видел, как формируется беэр-шевская школа, и захотел создать инструмент, который отвечал бы ее потребностям: прежде всего – возможности исполнять на мандолине полноценный «скрипичный» репертуар. И у него это получилось. Причем настолько, что еще двадцать, тридцать, сорок лет назад мандолинисты по всему миру смеялись над этим инструментом. А сегодня у Арика Кермана – тысячи подражателей по всему миру, которые пытаются строить инструменты «как у него». Среди мандолинистов даже существует термин – «керман-стайл». Если у тебя мандолина Кермана, это сразу говорит о высоком уровне исполнителя. Он делал выдающиеся инструменты – мощные, серьезные, очень насыщенные по звучанию. Сейчас он уже не строит – ему около восьмидесяти восьми, этим занимается его сын. А у меня, к счастью, мандолина, которую Арик сделал собственными руками.

Л.Г. Однажды я сидела в первом ряду на концерте бандонеониста Марио Стефано Пьетродарки – и мне казалось, что он занимается со своим инструментом любовью. В самом буквальном смысле. А как ты к своей мандолине относишься?
Р.Д. Я вообще человек, который искренне верит, что всё в итоге сводится к служению. Как исполнитель, как артист я существую для того, чтобы дать слушателю некий опыт, переживание. Я очень люблю свой инструмент, я очень люблю играть, потому что ощущаю, что это огромная привилегия – выходить и играть для людей. Наверное, поэтому сегодня я меньше занимаюсь современной музыкой: к сожалению, публика всё реже приходит ее слушать. А я человек, который очень чутко настраивается на своего слушателя, и хочу давать ему именно ту музыку, которая с ним резонирует.

Л.Г. Нынешние композиторы много пишут для мандолины?
Р.Д. Ты знаешь, да. И писали всегда – в том числе израильские, еще до возникновения беэр-шевской школы. Ну а после вообще появилось много сочинений для этого инструмента – скажем, замечательный композитор Гилад Хохман, который сейчас живет в Германии, написал очень любопытный опус «Странники», который я исполняю с «Израильской Камератой». Он сочинил это произведение для выдающегося мандолиниста Алона Сариэля. По словам Гилада, он стремился передать дух пустыни, дух земли Израиля. Его семейные корни – в Магрибе и в Тунисе, оттого он пытался соединить западную музыкальную традицию, которую изучал, с пустынным дыханием Негева, с ландшафтом и атмосферой восточной земли. У нас с «Камератой» получается очень интересное прочтение, это выдающийся оркестр, он по праву входит в число ведущих оркестров страны. Потому что руководят им люди, глубоко понимающие музыку – Авнер Бирон и Боаз Шхори, мой дорогой друг.

Л.Г. Скажи, а если бы мандолина могла говорить, на каком языке она бы с тобой разговаривала?
Р.Д. Зависит от концерта. В один вечер она может говорить со мной по-итальянски, в другой – по-французски, а то и по-беэр-шевски, если можно так выразиться. Я вообще не разделяю музыку на жанры. Я могу сегодня мечтать выступить с произведениями Гилада Хохмана, завтра – сыграть концерт Рафаэле Калаче, потом – музыку Ум Культум, французский шансон, греческую музыку, а через неделю – русскую. Я считаю, что если музыка хороша – значит, она хороша. И этого достаточно.

                                   Photo by Michael Pavia

Л.Г. А есть ли у мандолины память? Помнит ли она пальцы и руки, которые к ней прикасались, или каждый раз всё начинается с чистого листа?
Р.Д. Еще как помнит! К тому же красота мандолины в том, что она «дышит» по-своему. У меня дома два концертных инструмента, и у каждого есть свои достоинства и свои слабости. На обоих я играю – и звучат они по-разному. Причем если мои друзья возьмут ту же мандолину, она всё равно будет звучать иначе.

Л.Г. Ну а если ты играешь на одной и той же мандолине, она тоже ведет себя по-разному?
Р.Д. Скажу больше: в периоды, когда я много играю, она звучит лучше – по крайней мере, так я это чувствую. А в периоды, когда играю меньше, она звучит однозначно хуже, как будто отдаляется от меня.

Л.Г. Какой частью тела ты сильнее всего ощущаешь мандолину во время игры?
Р.Д. Почти всегда – сердцем. Пальцы, конечно, делают свою работу, но в итоге всё идет от сердца. Поэтому я верю: не важно, сколько часов ты занимаешься, сколько часов играешь, если этого нет в сердце, в душе, ничего не имеет значения. В конце концов, мандолина – это всего лишь кусок дерева с натянутыми на него металлическими струнами. Без душевного тепла его не оживить.

Л.Г. Есть ли у тебя какое-то движение, жест, который невозможно объяснить технически, но без которого ты просто не можешь извлечь звук?
Р.Д. Думаю, прежде всего – дыхание. Я дышу полной грудью во время игры, иногда даже неосознанно. Это и есть мои инстинктивные движения, которые проявляются, когда я играю.

Л.Г. Да, это чувствуется – ты буквально дышишь вместе с музыкой... Рои, а как ты думаешь, комфортно ли живется мандолине в нашем времени, чувствует ли она себя в нем органично?
Р.Д. Думаю, да. Мандолина – это инструмент прошлого, настоящего и будущего. Наверное, это субъективно, но когда я, как слушатель, прихожу на концерт, мне куда интереснее услышать солиста с бандонеоном, с багламой или с мандолиной, нежели солиста за роялем, с кларнетом, флейтой или скрипкой. Это привносит новое дыхание, новые краски в привычный классический оркестр. Ну и вообще, ты знаешь, я – нарушитель конвенций.

Л.Г. Существует ли звук, который можно было бы назвать «беэр-шевским», ближневосточным, израильским – звук, который невозможно буквально записать нотами, но который при этом абсолютно узнаваем?
Р.Д. Да, и для этого есть разные приемы. Скажем, беэр-шевская школа – это не только виртуозное владение инструментом, но и принципиально иное удержание медиатора. Скажем, я держу медиатор иначе, чем итальянец Эудженио Палумбо. И именно благодаря этому появляются звуки, которые я называю исключительно беэр-шевскими. Летом 2023 года я играл в Германии с ансамблем под управлением Ави Авиталя, исполнял концерт Вивальди. Там есть один прием – своеобразный «подскок» струны. После репетиции ко мне подошли студенты и стали спрашивать: «Как ты это делаешь?» Я сказал им: «Ребята, отправляйтесь в Беэр-Шеву – там этому учат».

Л.Г. Есть ли еще школы мандолины в мире, которые ты ценишь?
Р.Д. Итальянская школа, разумеется – это первоисточник, распространившийся затем по всей Азии: Тайвань, Китай, Япония – там она укоренилась очень сильно. Если же говорить о чистоте и красоте звукоизвлечения, то немецкая школа, на мой взгляд, дает самый красивый звук. Но и немецкая, и итальянская школы известны своей консервативностью. И, как в мировой политике, обе они довольно прохладно относятся к израильской школе.

Л.Г. Медиаторы тоже различаются?
Р.Д. Ну да, немецкий медиатор очень напоминает медиатор домры – он совсем другой формы и иначе держится в руке. В целом немецкие медиаторы тяготеют к овальной форме. Те медиаторы, которыми играю я, больше похожи на гитарные. Но, как я уже говорил, парадокс в том, что и немецкая, и итальянская школы не особенно любят всё, что выходит за рамки. А беэр-шевская – любит. И мы ее любим в том числе за это.

Л.Г. Мне показалось, или ты и вправду импровизируешь во время концертов?
Р.Д. Очень часто. Часть «Странников» Гилада Хохмана, например, построена именно на импровизационных элементах, на фрагментах свободы. Ты услышишь это в моем исполнении, там многое рождается здесь и сейчас.

Л.Г. Это уже немного напоминает джаз.
Р.Д. Совершенно верно. Именно поэтому я не принадлежу к одной-единственной школе. Я открыт жанрам – джазу, восточной музыке, андалузской традиции, кантри, рок-музыке. Я играю всё, что люблю.

                                    Photo by Michael Pavia

Л.Г. Если бы ты мог задать своей мандолине всего один вопрос – что бы ты спросил?
Р.Д. Спросил бы, считает ли она, что я хорошо играю. (смеется)

Л.Г. А если серьезно?
Р.Д. Тогда бы я спросил, чувствует ли она, что я отношусь к ней с должным уважением. Я вообще не уверен, что знал бы, кем я был бы сегодня и как сложилась бы моя жизнь без нее.

Л.Г. Ну а если – не дай Б-г – представить, что мандолина исчезнет, что мы потеряем?
Р.Д. Честно говоря, я никогда не думал об этом. Скорее… хм. Давай так: этот инструмент постоянно дает нам новое, неожиданное, интересное. Если мы его утратим, мы утратим источник обновления. Ведь одна из проблем классической музыки сегодня в том, что вокруг нее слишком много консерватизма, слишком много жестко зафиксированных взглядов. Всё движется по одному и тому же, очень узкому коридору. И если мы будем продолжать в том же духе, мы потеряем публику. Приведу простой пример. Есть одна вещь, которую я больше не делаю. Раньше делал – теперь нет. Мои концерты теперь, когда я играю как солист с оркестром, с клавесином или континуо, длятся не больше часа. Поскольку я считаю, что концерт в наше время должен длиться не более шестидесяти минут. Во-первых, чтобы оставить у слушателя ощущение «хочется еще». А во-вторых, чтобы не утомить его. В конце концов, мы хотим сохранить слушателя. Чтобы он вышел и сказал себе: «Ух ты, как это было здорово, хочу услышать еще раз». Чтобы ему захотелось вернуться. Ведь наша задача – взволновать слушателя. И если говорить о мандолине с этой точки зрения, то вот: если мы ее потеряем, мы потеряем еще одну возможность оживить музыку.

Концерты Рои Даяна с «Израильской Камератой» пройдут с 25 по 27 февраля в Зихрон-Яакове, Иерусалиме и Тель-Авиве. Заказ билетов здесь. Промокод для скидки: 10