Пьемонтези, Леви, Рахманинов, Брамс, ИФО

Мне Брамса сыграли – тоской изошла.
А думала ведь – я вздрогну, я сдамся.
                                    (перечитывая Пастернака)

Казалось бы, Poco Allegretto, что может быть лучше этого, вот и Франсуаза Саган думала так, вопрошая о любви к Брамсу, и Синатра думал так же, оттого назвал мелодию третьей части Третьей брамсовой симфонии Take My Love – и выдал шутя за свое.

Заявлена в филармонической программе вообще-то была финская дама-дирижер Сусанна Мялкки с Третьей Шумана. Но она внезапно занедужила и визит свой отменила, так что за место за пультом ИФО занял всегдашняя палочка-выручалочка Йоэль Леви. Который и заменил Третью Шумана Третьей Брамса, что вполне логично: эта симфония – самая «шумановская» из симфоний Брамса, в ней даже проживают Флорестан и Эвзебий («импульсивный и спонтанный» vs «углубленный в себя и задумчивый»). К тому же Брамс отдает дань уважения своему бывшему наставнику и другу (и мужу его возлюбленной Клары) цитатой из первой части «Рейнской», то есть той самой Третьей симфонии Шумана.

Но Брамс – он ведь такой коварный: либо прожигает насквозь, либо усыпляет. К счастью, наш оркестр состоит из невероятно прекрасных музыкантов во всех группах (теперь уже и в медных духовых), слушать их – наслаждение, вот только все-таки хочется чего-то интересного, помимо восхитительного звучания. А тут уж нужен дирижер.

В Третьей же вся ткань дышит микро-отклонениями: скрытые задержки, сомнения, внутренние уступы, на которых держится драматургия Брамса и без которых F-A-F превращается из экзистенциального лозунга в строевую команду. Эта симфония вообще анти-квадрат по природе, она вся про внутренние колебания: свобода vs сдержанность, дыхание vs форма. И если дирижер привержен излишне четкому ритму, если он не работает с Zeitdehnung, с микродраматургией внутри такта, никакой оркестр не спасет, даже такой расчудесный, как наш. Даже когда такие завораживающие деревянные духовые, и такие нежно поющие скрипки, и такие мудрые виолончели. И даже такой исключительный звуковой баланс, который Йоэлю Леви неизменно удается создать, не изменил того факта, что при безупречной вертикали музыка была лишена агогического дыхания, той внутренней неустойчивости, где брамсовская форма перестает быть идеальной схемой и становится драмой. Которая сплошь – на дыхании.

Не говоря уже о Poco Allegretto, которое слышал даже тот, кто просто смотрит кино (где только эту мелодию ни тиражировали). Осенняя меланхолия, которая не требует сочувствия и не просит спасения. Чем-то похоже на прогулку после серьезного разговора: вроде ничего не решил, но многое расставил по местам. Музыка развивается чуть устало, с тем особым знанием, что всё важное уже случилось, а остальное – лишь вариации настроения. Никакой исповеди, никакого надрыва: только тонкая линия между нежностью и иронией, между памятью и легким равнодушием к будущему. Возможно также, что Poco allegretto – песнь прощания с Кларой, любовь к которой так и не угасла, как бы Брамс ни старался.

Во втором отделении играл великолепный пианист Франческо Пьемонтези – Третий фортепианный концерт Рахманинова, где Йоэль Леви с оркестром были предельно хороши. Время, выровненное в Брамсе по линейке, в Рахманинове стало живым. Швейцарский пианист, ученик Альфреда Бренделя, славный своим изысканным, утонченным, благородным звуком, предложил редкую для этого сочинения оптику: это был внутренне выстроенный, продуманный монолог. И еще это был совершенно другой, незнакомый Рахманинов, лишенный экзальтации и внешнего пафоса; вместо них – ясная, почти аристократическая линия, где техническая сложность не становилась самоцелью (хотя технически Пьемонтези не уступает даже азиатским музыкантам). Особенно ценным было ощущение времени: Пьемонтези умеет растягивать и собирать форму изнутри, не разрушая архитектуру. Там, где многие превращают Третий концерт в спортивный аттракцион, он сохранял дистанцию и контроль, позволяя музыке дышать и развиваться логично, а не «эффектно» – даже от сфорцандо в финале пианист отказался, как отказался от избыточного рубато, от сладкой сентиментальности, от демонстративных кульминаций. Его исполнение было построено, как мне показалось, вокруг мышления звуком – с ясным ощущением формы и ответственности за каждую фразу. И педаль у него экономная и прозрачная, он избегает рахманиновской «дымки», предпочитая ясность атаки и чистоту гармонических смен. В самых плотных фактурах звук (текучий и журчащий на piano-pianissimo, словно музыка непрерывно переливается из одного состояния в другое) оставался прозрачным, не перегруженным весом, а полифонические слои читались удивительно отчетливо.

Однажды я слышала интервью с Франческо, где он говорил, что избегает романтических излишеств и всегда ищет чистый, продуманный музыкальный нарратив – честный, «без шоу». Что, безусловно, отражает и его подход к Третьему концерту. Так что отправляйтесь в Израильскую филармонию, он еще играет.

Тель-Авив, аудитория имени Чарльза Бронфмана, 7.02.2026

Photos by © Lina Goncharsky