Свингующий Моисей

Ах, что это был за концерт – Брайан Мейджор и Латония Мур, живые люди из плоти и огня, ворвались в пространство аудитории «Смоларш» в Рамат-Авиве, и всё прекрасное, дотоле аккуратно положенное на пюпитры, вдруг ожило, и зал ожил, и вообще, казалось, произошло небольшое землетрясение. А в центре этого землетрясения священнодействовала потрясающая пара – и держала на себе весь мир Кэтфиш-Роу.

Всю ночь после этого вертелся в голове дурацкий вопрос – «почему не курят ангелы в Америке»? Учитывая лоскутность нынешнего сознания, вопрос не такой уж дурацкий; мы ж не кочегары и не плотники, мы постмодернисты, даже дважды пост-. (Миллионные посты в соцсетях не в счет.)

Брайан Мейджор и Латония Мур, я предлагаю вам обоим руку, набирающую тексты на компьютере; вы отныне – рыцарь и дама моего сердца. Ваша крутизна укатает любую сивку, и вместе с тем даст ей столько витальной энергии, что та проживет еще о-го-го сколько лет.

Да-да, Брайан Мейджор и Латония Мур, чьи имена хочется повторить стократ, исполняли все (!) партии в концертной версии «Порги и Бесс» Гершвина. С Иерусалимским симфоническим оркестром под управлением Константина Орбеляна, который при их появлении тоже заулыбался и расцвел. Да иначе и быть не могло – весь зал стоял на ушах.

Ну не хухры же мухры, исполнить подряд все оперные партии вдвоем; это вам не просто вокальный подвиг, это драматургический фокус, почти барочный прием, где маски сменяются быстрее, чем мы успеваем осознать, кто перед нами: Бесс, Порги, Клара, Серена, Краун, Спортинг Лайф; и есть в этом что-то очень гершвиновское – опера, выросшая из джаза, с персонажами–ритмическими-состояниями.

Мрау, обратили ли вы внимание на фамилию певицы? Ну да, это самое мое, из искомой тональности ля мур.
Она вышла и с места в карьер объемнейшей голосиной затянула Summertime – ах, в пении том был весь спектр. Земля, на которой тяжело жить. Жара, от которой медленно густеет кровь. Материнская нежность, в которой прячется тревога.

Немудрено, что с появлением Мур воздух стал плотнее, горячее. Оркестр задышал внутренним пульсом, американским свингующим нервом. Мейджор прохаживался по сцене гоголем, лицедействовал, вращал глазами, руки жили своей жизнью, ноги – своей (вот же пластика, лямуррр). До того дошло, что хор тоже запел аки те, кому предписывал Гершвин исполнять его чудо-оперу – хор Tel Aviv Collegium Singers под руководством Ишая Штеклера; парочка из «Метрополитен» явно изменила его химический состав.

Все эти ахи-охи хотелось бы отнести прежде всего к «It Ain’t Necessarily So», ибо упоминание имени Мозеса некогда побудило меня затеять исследование дивных куплетов Спортинг Лайфа. Кстати, в финале вечера парочка спела «It Ain’t Necessarily So» дуэтом, но не будем забегать вперед.
Мозес, лет май пипл гоу.
Ну нет, тут крошка Моисей еще в колыбели.
Мы-то с вами знаем, что оба Гершвина с либреттистом Хейвордом использовали в «Порги и Бесс» отвязный афро-американский слэнг, идиомы, редукции, замены согласных и всякое такое прочее. В «It Ain’t Necessarily So» наркоторговец из Кэтфиш-Роу Спортинг Лайф, который вдруг нарисовался на пикнике на острове Киттива, произносит перед потенциальными клиентами проповедь, приглашая их подвергнуть сомнению всё, чему их учили, всё, чему они научились, всё, во что они верят.

Как мы опять-таки знаем, Айра Гершвин был вынужден отказаться от написания текста для «Summertime», первой арии из «Порги и Бесс». Но он компенсировал это «It Ain’t Necessarily So», так что Хейворд тут ни при чем. Песня-ария построена как серия лимериков – там первая, вторая и пятая строки рифмуются между собой, а третья и четвертая – между собой, да все без анапестов. По примеру Эдварда Лира, шутка появляется в конце четвертой строки. «То, что вы можете прочесть в Библии»; Давид, убивающий «Голиафа, который лег и умер»; Иона, устроивший «свое жилище в брюшке этой рыбы», ну и так далее.

Сомнение танцует, подмигивает, расшатывает. Ибо «It Ain’t Necessarily So» – сущий маленький дьявол внутри партитуры, этакая трещина в религиозном и моральном фасаде Кэтфиш-Роу. Искусник Брайан Мейджор, ах какой баритон, бросал ах какие взгляды в зал, и крошечное «знаю-что-говорю» таилось в уголке рта. Живой, лукавый, чуть опасный.

Спортинг Лайф – змеюка-искуситель, в его устах библейские сюжеты превращаются в предмет игры. «The things that you’re liable to read in the Bible – it ain’t necessarily so». «То, что вы можете прочитать в Библии, не обязательно соответствует действительности». Он не столько отрицает веру, сколько расшатывает ее, сомнение у него звучит как удовольствие, игривое такое – а вдруг всё иначе? Попутно он, как мы знаем, искушает Бесс (если истина подвижна, то и мораль подвижна, isn't it?). Сама музыкальная ткань работает как аргумент: синкопы, скольжения, блюзовые интонации – всё ускользает от устойчивости. Ритм тут – сомневающийся, а гармония криво улыбается. Вот он, весь этот джаз, только он может сказать о том, что мир не фиксирован, и смысл покачивается на его волнах.

Но мы про Моисея, не так ли? Так вот, там есть строка: «Little Moses was found in a stream…» Речь о младенце Моисее, найденном в корзинке в Ниле. И дальше следует характерное для персонажа продолжение: «He floated on water till old Pharaoh’s daughter / She fished him, she said, from that stream...» И – о, да! «It ain’t necessarily so…»

Вы уверены, что всё было именно так?

Ну а если вспомнить, что в 1930-х годах для афроамериканского сообщества фигура Моисея была символом освобождения – выход из рабства, надежда etc., – то ирония звучит ещё провокационнее. Гершвиновский аутсайдер как бы говорит: мир сложнее, чем простые формулы. И когда это с ленивой джазовой улыбкой поет Брайан Мейджор, вы его очень понимаете.

Вот для нас с вами – кто такой Моисей? Да какой-нибудь Моше, сосед по исторической лестничной клетке. Его корзинка давно причалила, Нил сменился Средиземным морем, а песок стал городским асфальтом. Оттого мы испытывали особый кайф от того, что священная история позволяет себе ухмыльнуться. Да, море расступилось – но кто проверял? Да, корзинка плыла – но, может, течение помогло? Тель-Авив, город, построенный на идеях, сомнениях, спорах и бесконечных «а почему, собственно?», мгновенно узнаёт себя в этом куплете. У Гершвина сомнение – это ритм. В городе-без-перерыва ритм – это способ думать. Сомнение не разрушает веру, оно делает ее подвижной. А подвижность – это и есть жизнь.

К слову, еврейские литургические корни этой мелодии наиболее отчетливо проявляются в исполнении скрипача Яши Хейфеца (найдете, послушайте непременно).

Заключительный ах: «It Ain’t Necessarily So» дуэтом на бис – Мур вступила в игру, искушение начало переливаться между роскошными голосами, и это был уже эротический джазовый спор. А может, философия, замаскированная под джазовую провокацию.

Photos by © Lina Goncharsky