MEMENTO: Память на пуантах

Ну что ж, пора достать чернил и плакать.
«Достать чернил и плакать» – пожалуй, единственно верное средство для этого случая. Если в балетной критике и существует черный квадрат, то Надя Тимофеева написала его телами своих артистов на крошечном пятачке студийного пространства, где дистанция между зрителем и бездной сократилась до расстояния вытянутой руки.

Плакать от восторга, от непонимания того, как нам все-таки удалось выжить, от почти оцепенения перед мастерством хореографа, выводящего балет за пределы театральности и уводящего в глубины тела со всеми подробностями его мелких и крупных чувств. Оказывается, и о Катастрофе можно рассказывать нежно и трогательно, и даже заставлять вас ахать и улыбаться, и  восклицать про себя (wow на все лады), когда красавчик в эсэсовской форме повергает вас в экстаз, а потом в оцепенение умопомрачительным «Болеро», исполняемом на стуле и на полу со всей присущей дозой эроса – но вы явственно слышите в музыке перестук вагонных колес, увозящих евреев в лагеря смерти, а пластика рук упрямо воскрешает в памяти образы тевтонских рыцарей.

                        Photo by @morgansophiaphotography

В День Катастрофы, когда время в Иерусалиме густеет, а любые слова кажутся либо избыточными, либо фальшивыми, «Иерусалимский балет» выбрал единственно верный в этой тишине регистр: показал в своей студии «MEMENTO» Нади Тимофеевой. Напомню, что в центре этой хореографической рефлексии – Франциска Манн, еврейская балерина, погибшая в Освенциме-Биркенау в 1943 году. Молодая танцовщица, признанная красавица, участница международных конкурсов, звезда варшавской сцены, узница гетто, артистка ночного клуба, заключенная лагеря смерти. И ее поступок, который вошел в историю как один из самых поразительных актов еврейского сопротивления: в раздевалке перед газовой камерой Франциска, совершая соблазнительные танцевальные движения, выхватила пистолет из кобуры очарованного ее грацией охранника и произвела три выстрела, ранив двоих и убив одного офицера. Согласно одной из версий, после этого непокорная девушка покончила с собой с помощью отнятого пистолета, согласно другой – ее вместе с другими расстреляли из автоматов сбежавшиеся на шум солдаты. «Логично, что именно у балерины хватило сил и наглости дать отпор палачам, что она не согласилась раствориться в анонимной смерти, – сказала мне когда-то Надя. – Настоящая балерина никогда не сдаётся, она борется до последнего».

Надя Тимофеева пленяет не только всем, что в ней есть (о Наде можно бесконечно), но и тем, что каждое pas в ее балетах неизменно музыкально, оттого и отсылают они не только к земному. Музыка для нее – религия, оттого всякий раз Надя сотворяет изумительный саундтрек из многих музык, а получается единая партитура бесспорного уровня. Что уж говорить о «MEMENTO», чей саундтрек – культурный анамнез разорванной Европы, горсти нот и их горести; Шопен и Бетховен здесь соседствуют с Исааком Шварцем и Лордом Бернерсом, но главным потрясением становится уже упоминаемое «Болеро» Равеля, наложенное на лай гитлеровской речи. Монотонный ритм музыки вместе с движениями прекрасного во всех отношениях Михаила Боцока в нацистской форме – сущий механизм зомбирования, гипнотического нарастающего давления, метафора коллективного транса. Есть тут и финал Девятой симфонии – как горькая эпитафия гуманизму, разбитому о лагерную вышку.

Свой балет Надя Тимофеева выстроила на контрасте телесных логик. С одной стороны – мир еврейского местечка, вшитый в неоклассическую ткань через органику народного танца: движение теплое, общинное, живое. С другой – холодная, выверенная до автоматизма геометрия нацистской пластики, почти безличная, с подчеркнутой дисциплиной формы (от танцев эсэсовцев обоих полов – всякий раз мороз по коже). Отдельный профессиональный аттракцион и одновременно драматический пик – степ на пуантах в сцене ночного клуба «Мелоди Палас»: полузабытый жанр довоенной эстрады лишен какой-либо развлекательности, стук набоек по паркету звучит как тиканье часового механизма, пуанты перестают быть инструментом возвышенного и становятся инструментом выживания.

                          Photo by @morgansophiaphotography

Если б мне пришлось сочинять слоган к этому балету, вероятно, я бы сказала, что «MEMENTO» – зеркало, в котором отразились и хрупкость балетной туфельки, и нечеловеческий холод колючей проволоки. Цепь сцен охватывает жизнь Франциски Манн с 1939 по 1943 годы: Варшава конца тридцатых – сольный танец, аплодисменты, цветы, офицер в штатском, за которым проступает форма СС. Семейное пространство, наполненное теплом, привычками, праздниками. Гетто – с его зыбким балансом между иллюзией нормальности и постоянной угрозой. Ночной клуб «Мелоди Палас», где танец становится валютой выживания. И финальное пространство лагеря, где каждое движение прочитывается как акт сопротивления. Вглядитесь опять-таки в сценографию и костюмы Инны Полонской, где всё тончайше до мелочей, где различие в крое эсэсовской формы разных лет или нюансы фактуры тканей работают не на иллюстрацию быта, а как способ зафиксировать время внутри движения.

В труппе из двенадцати человек за каждым тянется шлейф его биографии, но появление Адама Гринфельда в роли отца Франциски – ход особый. Танцовщик-колясочник, ветеран ЦАХАЛа, чьи родители прошли через ад концлагерей, вносит в спектакль ту дозу подлинности, которую не в состоянии сымитировать ни один актерский талант. Ведь и судьба его сама по себе является манифестом преодоления, оттого танцует он о том, что остается, когда у человека отнимают всё, кроме способности любить и чувствовать ритм другого. Особенно трогает дуэт отца Франциски и второй его дочери – диалог колес и пуантов, в котором нет и тени спекуляции на физических ограничениях; напротив, в нем больше достоинства и вертикали, чем во многих академических па-де-де. Коляска здесь не реквизит и не символ немощи, а продолжение тела, инструмент новой, незнакомой классическому глазу пластики. Ариэль Мейрон (в роли сестры Франциски) не просто танцует рядом, она вплетается в движение колес, превращая их вращение в бесконечные пируэты.

И, конечно, в центре этого пластического напряжения – сама Франциска, бесконечно очаровательная Анаэль Затейкин, которая демонстрирует полный набор классических добродетелей, от полетных прыжков до безупречных фуэте. Но фуэте здесь не для аплодисментов: в пространстве гетто и лагеря каждое вращение Анаэль выглядит как отчаянная попытка завести заглохший мотор реальности, удержать равновесие в разваливающемся мире. Оттого и степ ее – нервная дробь, это танец-сделка, танец-ожог, где профессионализм балерины становится ее последним оружием.

                         Photo by @morgansophiaphotography

«MEMENTO» – не просто невероятно красивый, невероятно интересный, захватывающе-сюжетный балет. Это балет необходимый. Каждый battement tendu кажется здесь попыткой пробить стену забвения, каждая пауза – застывшее эхо криков, которые спустя десятилетия вдруг обретают физическую слышимость. Впрочем, в наших широтах эти крики и так звучат ежедневно – балет Нади Тимофеевой лишь дает им артикуляцию, обращая историческую травму в безупречный хореографический текст.