Gloria Яэль Шиллер: о триумфе и конечности бытия

Каков запах времени? Есть ли у вас друг на другой планете? Как по-русски «мама»?

Если б мне предложили примерить мечту об идеальном балете – да, я хотела бы оказаться именно на этом, так внезапно свалившимся невесть откуда; вдруг пригласила чудесная Яэль Шиллер, танцующий хореограф, с которой мы и знакомы-то не были; и оказался то вечер пятницы, и Герцлия с особой ее аурой, и всё как-то само собой сложилось.

И вот поднялся занавес – да-да, он здесь на диво есть (в наших широтах такое наблюдается не часто); и я увидела то, что увидела, и шепнула своему спутнику; «мне уже нравится». А дальше – полтора часа замерев, даже дышать было боязно, чтоб не нарушить обаяние шедевра.

Что же я увидела в первой сцене? Безвольно обвисшее тело тряпичной куклы без головы – Петрушка, ну кто ж еще, аллюзия четкая; а перед ним – дама в роскошном красном платье с яблоком во рту. Магритт, любимый Магритт; это не женщина, это не яблоко, это вероломство образов. Может, и мира этого нет, а есть мыр, ничто, как человек без органов у Хармса, прилипший душой-пузырем к безвидным поверхностям Хлебникова.

Яблоко как запретный плод тишины и Дама, приятная во всех отношениях – о, да это сама Яэль Шиллер, тут не ошибешься, ибо остальные шестеро в ее балете – юноши-атлеты, словно с какой-то античной вазы; вот это торсы так торсы – кубики, кубики, как любит повторять наш тренер в спортзале. Танцуют невероятно хорошо, прекрасно даже – все как один, особенно один кудрявенький (глянула потом в программке – зовется Ирад Авни), он-то и висел Петрушкой, а потом шлепнулся оземь. Вероятно, дама в красном с яблоком во рту – это и есть «Gloria» (Слава), которая о многом говорит. О многом говорит – с яблоком во рту, такая вот говорящая немота; яблоко визуально блокирует речь, но текст звучит, и это создает ощущение внутреннего монолога, который невозможно остановить, даже если внешние обстоятельства заставляют тебя молчать.

                                             Photo by רוית זיו

«Gloria родилась из глубокой пустоты и прямого столкновения с потерей. Я чувствовала, что танец, украденный у меня, должен вернуться в тело. А работа эта вернула меня к жизни. Реальность, требующая мужества, чтобы восстать из ада», – говорит Яэль Шиллер. И спрашивает – об очень многом, всего не упомнишь, хотя мне бы хотелось послушать еще не раз. Запомнилось: когда нам подрежут крылья, сможем ли мы всё еще летать?

Gloria, «Слава» мира сего невыразима, или, возможно, она просто пустышка, скрытая за роскошным фасадом. И не помогут ни Вивальди, ни Пуленк, ни литургия. Тем паче тут ведь деконструкция сакрального, тут ведь вместо канонической латыни мы слышим живую, современную речь. А это значит, что любая «Глория» – будь то божественный свет или триумф на сцене – создается из очень частных, человеческих, порой болезненных размышлений. И это делает славу мирскую осязаемой и по-настоящему честной. Хмм – славу мирскую? Вот и проскользнуло; sic transit gloria mundi, и всё, что произойдет дальше на сцене – абсурдный сбой в небесной иерархии. Шиллер не просто ставит балет, она ставит диагноз: земной триумф – это сюрреалистическая маска, за которой ничего нет, кроме хрупкости.

                                        Photo by קטי בורינדין

А какая здесь музыка звучит, причем начинается всё с Шопена, а потом барокко, а потом Чайковский, и Брамс, и чего тут только нет, даже израильские песни в лучшем их изводе. Немудрено, что шесть танцовщиков плюс танцовщица Яэль напоминают семь нот – не только из-за музыки, у них ведь обнаженные торсы и темные брюки, и мне показалось, что вот эти белые обнаженные торсы и черные брюки – суть две полутоновые клавиши. И тогда я сразу представила, что Gloria – это партитура, написанная плотью, а семь тел на сцене выстраиваются в аккорды, то диатонические, то хроматические, вплоть до тритонов: рваные линии, физическое сопротивление гармонии, когда тело отказывается быть «правильным» и красивым, выбирая правду внутреннего надлома. Дуэты как фуги, групповые танцы как масштабные хоровые полотна, где каждый жест – это отдельная вокальная партия. Да-да, хореограф Шиллер работает с пространством по законам полифонии: если дуэты – это филигранные фуги, где темы переплетаются, спорят и догоняют друг друга в сложном контрапункте, то общие выходы становятся вертикалью, монументальной гармонией, в которой индивидуальное растворяется в коллективном порыве. И динамика тут синкопированная – резкая остановка одного танцора отзывается эхом в движении другого, создавая визуальный ритм, который мы буквально слышим кожей. Семь тел как обертоны одной большой идеи; возможно, о том, что слава – это сложная, порой мучительная музыка человеческого присутствия.

                                          Photo by קטי בורינדין

Не потому ли классический балетный словарь – arabesque, attitude, développé, grand battement – возникает здесь не как стилизация, а как фрагменты культурной памяти тела? Не потому ли хореографический язык Шиллер строится на предельном напряжении между классикой и ее распадом – почти академические поддержки вдруг теряют устойчивость и превращаются в падения, pirouette не завершается – тело «срывается» с оси, выбирая искренность вместо равновесия. Порою кажется, что «Gloria» – это исследование того, что остается от балета, когда исчезает иллюзия контроля.

Но не всё так минорно, здесь много забавных сцен – скажем, гротескное соло под «Лебединое озеро», где великолепный кудрявый танцовщик (тот самый Ирад Авни) то потешно «лепит» одно крыло, то теряет его, то внезапно уходит в брейк-данс под Чайковского, микшированного с электроникой. Это не пародия и не разрушение классики – это ее освобождение, ее возвращение в живое, играющее тело. Или групповая пляска, почти манифест, под «Венгерский танец» Брамса – ну разумеется, №5. Ритм, почти народный. Синхронность, почти кордебалетная. Но затем – сбой: танцовщики поочередно «выбрасывают» друг друга из структуры, их тела шлёпаются оземь, как будто гравитация внезапно становится главным хореографом. И в этот момент возникает парадокс: чем больше распадается форма, тем точнее ощущается ритм. Что ж, сообщество держится ровно до момента, пока оно кого-то не исключает.

Да, в центре этого вихря – Яэль. Она – вне гравитации. Она парит над сценой, удерживаемая шестью атлантами; это почти классическое élévation, но лишенное триумфа – скорее, вынесенность за пределы общего поля тяжести, контраст между земной силой и небесной легкостью.

Из декораций здесь, кстати, только стол на колёсиках. Объект-трансформер, который постоянно меняет функцию: то алтарь, то сцена внутри сцены, то холодная поверхность прозекторской, где дуэт мужчины и женщины превращается в анатомическое исследование. На нем выстраиваются скульптурные композиции – руки, воздетые в молитве, или тело в позиции распятия. В финале происходит пугающее и прекрасное замыкание формы: танцовщица уходит в мостик, но это не просто пластический элемент. Тело само становится структурой, превращаясь в тот самый стол. Человек – структура – человек.

Финал обманчив: после колоссального, почти запредельного физического напряжения танцовщики выходят с мороженым под музыку группы Queen. И, знаете, это вовсе не кажется постмодернистской шуткой. Скорее, правом на простую радость: есть, смеяться, быть. К слову, здесь вполне могла бы прозвучать «Gloria» Пуленка, для которого «Слава» – это не только божественное величие, но и человеческое изумление, порой доходящее до детской непосредственности. Совсем как у Яэль.

                                        Photo by קטי בורינדין

«Gloria» Яэль Шиллер – жест отказа от безопасной хореографии, визуальное барокко, лишенное избыточности и оставленное в своей чистой, графичной сути. Помните, как художники эпохи Возрождения и барокко изображали небесное сияние? Так вот, здесь роль «золотого фона» берет на себя свет, ложащийся на мышцы, создавая ощущение внутреннего свечения человеческого духа. Это живое воплощение sic transit gloria mundi: за каждым моментом триумфа и красоты стоит осознание их мимолетности, красота жеста существует только в секунду его исполнения и тут же исчезает, оставаясь лишь в нашей памяти.

Во второй части балета танцовщики уже в белом; но было ведь еще пунцово-красное платье – цвета страсти, власти, крови и земного торжества. Так Яэль, вероятно, хотела столкнуть две славы: божественную (невидимую, небесную) и человеческую (кричащую, материальную). И столкнула с самого начала: свисающее, безвольное тело, лишенное головы, как если бы из него уже извлекли субъектность, и Дама в красном платье, что медленно вращается вокруг своей оси в искаженном adagio, лишенном академической опоры. Невероятный балет, который начинается с утраты контроля над телом.

За любым шедевром стоит конкретный человек со своими вопросами к миру. Задайте их и вы.