Быть Джованни

Для ребенка, выросшего в семье оперного певца и пианистки, чей дом со временем превратился в лабораторию по «выделке» голосов, вокал никогда не был просто искусством. Это была физиология, быт, иногда – диагноз. Я с детства знала этот специфический запах старой нотной бумаги и ментоловых леденцов, знала, как меняются лица людей, когда они пытаются «опереть» звук (лет с трех мне ведомы были слова «пресс» и «диафрагма»); я просыпалась под дуэт Мими и Рудольфа, делала уроки под «Figaro qua, Figaro là, Figaro su, Figaro giù» и засыпала под «Iris, I`m kneeling at your feet». Поэтому мой поход в театр Нико Нитая на спектакль «Быть Джованни» стал своего рода встречей с прошлым.

Пошла я на него по двум причинам. Первая – потому что меня пригласил Миша Лернер, актер уникальный совершенно (если вы вдруг увидите в афише постановку с его участием в любой ипостаси – он ведь еще драматург и режиссер, – бегите туда немедленно). Вторая – потому что анонс сообщал о том, что как-то всё это связано с моцартовским «Дон Жуаном».

Оказалось – ого-го как связано, да завязано тугим узлом, да закручено-перекручено; сами посудите – Дон Джованни и Командор тут перестают быть просто «преступником» и «мстителем», это две стороны одной медали, два зеркала, где один смотрится в другого, даже, я сказала бы, мизанабим. Между прочим, я давно это подозревала – что две стороны одной; вроде бы первый – распутник, циник и бунтарь, живущий в свое удовольствие и нарушающий все моральные и религиозные нормы, молодой, дерзкий, бесстрашный. Второй – благородный аристократ, жертва, а после – карающая сила, мститель, готовый утащить Дон Жуана в преисподнюю. Так вот, это столкновение сущностей в спектакле по пьесе Шауля Контини в постановке Кирилла Левмана пришлось как нельзя впору театру Нико Нитая, который давно существует в режиме внутреннего сопротивления реальности (так жил человек, чьим именем назван театр, но петь ему оды нужно отдельно и не сейчас).

                                  Photo by © Lina Goncharsky

Это, конечно, спектакль о музыке, ибо в центре сюжета – мечта начинающего певца с заурядным именем Шмулик выйти на какую-нибудь достойную сцену вроде La Scala в партии Дон Жуана. И уроки вокала, которые дает ему стареющий оперный лев, обворожительный хищник, властный, порочный, демонический Герман (Миша Лернер in propria persona). И тень Дона Джованни здесь присутствует почище призрака Командора, прорываясь сквозь видео, сквозь фрагменты из моцартовской оперы, сквозь воспоминания. Но самое любопытное, что здесь обнажен тот самый скрытый эротизм классического образования, где ученик должен полностью отдаться мастеру, чтобы зазвучать. Только здесь эта метафора доведена до своего пугающего, плотского финала. И еще это анализ вокальной педагогики как пространства власти. Мечта Шмулика (он весь – как чистый порыв, вибрация без опоры) спеть протагониста оперы Моцарта оказывается ловушкой, в которой голос превращается в инструмент подчинения. И вроде бы преподаватель работает с учеником через фразы, которые должны «течь», через дыхание, которое нужно «освободить», через звук, который обязан быть «естественным». Но именно в этой зоне «естественности» происходит самое неестественное: переписывание личности, когда голос перестает принадлежать тому, кто поет. И исчезает.

                                   Photos by © Lina Goncharsky

Дуэт Михаила Лернера и Ави Шварцмана – почти физическое противостояние, захват пространства, где слово давит, как обхватившая горло рука. Не дуэт даже – два регистра, один – формирующий, точнее, навязывающий форму (но как изящно, черт возьми!); другой – срывающийся, ищущий, разрушаемый изнутри. Раздвоенные экраны, дистопические видео, анимация, возникающая на фоне оперных фрагментов, – всё это создает эффект расщепленного сознания, где музыка уже не спасает, она как нерв, как в скрытый механизм насилия и памяти, как расстроенный аккомпанемент. И даже паузы, которые в моцартовской фразе должны быть дыханием, здесь становятся провалами, в которые уходит личность.

Мы привыкли, что Джованни – это жизнь, а Командор – это смерть. Но у Левмана всё наоборот. Джованни мертв внутри, он лишь имитирует движение. А Командор – пугающе живой в своей порочности и властности. Впрочем, как я уже говорила, различить их практически невозможно.

Первое, что проступает на поверхности, – это соблазнение. Поначалу не в буквальном смысле, а как метод. Под дуэт Дон Жуана и Церлины «Là ci darem la mano»: мягкое, обволакивающее движение, где голос ведет, обещает, растворяет сопротивление. Соблазнение через мастерство как высшая точка порочности – когда ученик влюбляется не в человека, а в «золотую ноту», в абсолютное знание о звуке, которым обладает Мастер. Дальше – каталог, как «Madamina, il catalogo è questo» у Лепорелло, холодная арифметика завоеваний; только тут – каталог голосовых состояний. Вот этот звук – правильный, этот – лишний, etc. Педагог классифицирует, систематизирует, упорядочивает – а ученик пытается сопротивляться. Герой Ави Шварцмана не ломается одномоментно – он перенастраивается. Как инструмент, который всё точнее попадает в строй, теряя при этом собственную тембровую индивидуальность.   

                                                   
                                  Photos by © Lina Goncharsky

Самое точное в работе Лернера – это отсутствие внешней демонизации. Его Герман не повышает голоса без необходимости, не «играет зло». Напротив, он предельно собран, точен, почти аскетичен в средствах, подобно хорошей вокальной школе. И именно поэтому от него невозможно отстраниться. А как мастерски он жонглирует итальянскими терминами, которые в его устах – то же оружие соблазнения, заклинания, которыми он гипнотизирует ученика.

Миша – чудесный, светлый Лернер, которого я привыкла воспринимать через призму его актерского обаяния, – на моих глазах становился пугающе опасным Доном Жуаном, оперным львом, чья грива уже поредела, но когти стали только острее. Командором, который сам – бывший Дон Жуан, искушенный хищник; он учит технике охоты, одновременно делая ученика своей добычей, он не просто соблазняет, но переписывает чужую волю. Он как бы говорит ученику: «Я – это ты в будущем, только со стальным стержнем в голосе и бездной в кармане». И если классический Дон Жуан коллекционирует женщин, то этот Жуан в шкуре Командора коллекционирует судьбы и тембры, каждый ученик – новая строчка в его списке, новая победа над чужим талантом и чужой волей.

                                    Photos by © Lina Goncharsky

И, знаете, в его персонаже я узнала черты, которые видела годами в маминых учениках и папиных коллегах. Эта специфическая походка человека, привыкшего нести свой корпус как драгоценный сосуд с резонансом; эта порочность власти, которая рождается на границе педагогики и увядающей славы; это упоение собственной способностью ломать чужую природу под предлогом «школы». Персонаж Лернера воплотил в себе всё то, что скрыто за блеском софитов: страх потери формы, ревность к молодости и ту особую жестокость, которую проявляет мастер к своему материалу. Когда он начинал учить, в воздухе разливался холод – тот самый холод, от которого хотелось застегнуться на все пуговицы даже в жарком Тель-Авиве. Перед нами был уставший бог, оперный демиург, который слишком долго смотрел в бездну чужих широко открытых ртов.

После «Быть Джованни» остается странное послевкусие. Кажется, что ты только что видела изнанку собственного детства, очищенную от семейного уюта и выставленную на обозрение в полумраке небольшого театра. «Fin ch’han dal vino», звучало в ушах, «Fin ch’han dal vino», лейтмотив моего взросления. Тем паче спектакль не заканчивается, он выходит вместе со зрителем наружу, в ту же реальность тревог и вынужденных пауз.

Но финал, на мой взгляд, и не может быть закрытым. Возможно, для героя Лернера этот ученик – оследняя попытка «отразиться» напоследок. Как стареющий нарцисс, он видит в нем свою единственную возможность продлить собственное «быть». Быть Джованни.

                                  Photo by © Lina Goncharsky

Задумаете сходить на спектакль – вот здесь даты и билеты.