Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу.

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.

Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.

Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?

Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Три цвета: серый. (Рас)цвет советского нуара на тель-авивской сцене

12.05.2026Лина Гончарская

Тут вам – все 50 оттенков серого, и действо всё в серых тонах, и одежда, и душа, и мысли; такая вот коммунальная советская жизнь. Которая в конце ожидаемо расцветится всеми красками – в самом финале, и на серых советских людях вдруг окажутся яркие разноцветные костюмы. И произнесет слова чудесная Аня Гланц-Маргулис – точнее, героиня ее Тамара – про то, что только б не было войны.
Слова, которые мы твердим каждый Б-жий день.

Спектакль театра «Лестница» по культовой пьесе Александра Володина «Пять вечеров» должен был явиться Тель-Авиву аккурат к Дню театра, однако застрял в безвременье войны, в отмененных рейсах режиссера Григория Кофмана, в тревожном ожидании. В итоге зрители сидели чуть ли не на сцене, буквально дыша в затылок актерам и превращая зал в одну большую коммунальную квартиру, где личное давно стало общим, где слишком тонкие стены между чужим и своим.

Режиссер Григорий Кофман, специально для этой постановки выписанный из Германии и в конце концов до нас добравшийся, пошел на дерзкий и оправданный шаг: превратил вынужденную неопределенность в художественный прием. Вместо застегнутого на все пуговицы «готового» спектакля мы видим как бы последний прогон, когда нитки торчат наружу, когда на сцене, а по большей части – среди публики присутствует сам режиссер, дирижируя процессом. Этот «театр в театре» снимает лишний пафос и делает историю Ильина (Руслан Барабанов) и Тамары (основатель-руководитель театра «Лестница» Анна Гланц-Маргулис) болезненно современной: они не просто играют персонажей из 1950-х – они здесь и сейчас пытаются собрать осколки разбитой жизни, пока мир вокруг трещит по швам.

Эстетика серого – метафора дефицита и тоски. Художник Михаил Карягин выстраивает целый мир буквально из тряпья – и в какой-то момент понимаешь, что советская цивилизация вообще во многом состояла из ткани. Обычные простыни становятся здесь главными героями пространства, универсальным кодом бытия. Они трансформируются в стены коммуналок, в одеяла, в занавески, в саваны памяти, в саму ткань времени – вязкую ткань времени, в которой запутались герои. Вся жизнь словно висит на бельевой веревке между кухней и вечностью. Даже время здесь не течет – оно мнется.

А потом простыни оборачиваются скатертью-самобранкой, и на ней, словно галлюцинации из голодного прошлого, оживают картонные фантомы советского благополучия – бутафорские бутылки водки, шампанское, колбаса и апельсины. Деликатесы, которые невозможно съесть, но которыми так отчаянно хочется хвастаться. Плоские, как советская реклама счастья. Да что там, вся советская жизнь, где чувства загнаны внутрь, а индивидуальность стерта общим фоном коммунального быта, предстает здесь картонной декорацией, возведенной поверх серой тоски, попыткой оправдать пустоту яркими этикетками воспоминаний.

Серые костюмы, серые лица, серые мысли, серые стены, которые будто навсегда впитали запах мокрой шерсти, селедки и недосказанности. Существование между ничего и потерпим.

Вообще спектакль удивительным образом балансирует между нежностью и нуаром. Здесь постоянно мерцает что-то кинематографическое: то ли поздний Калатозов, то ли выцветшая пленка Хуциева, то ли коллективный сон людей, которые так и не научились говорить о любви напрямую. Но на сей раз история Ильина и Тамары перестает быть музейным советским экспонатом, она уже не про тогда, а мучительно про сейчас. И это, пожалуй, главное чудо постановки: она не ностальгическая. Никто здесь не пытается «вернуть СССР», напротив – спектакль будто осторожно ощупывает старую культурную травму, пытаясь понять, почему даже спустя десятилетия мы продолжаем разговаривать интонациями коммунальной кухни.

И еще один невидимый герой спектакля – музыка. Она возникает не как фон, а как ностальгический аттракцион «для своих»: мелодии песен, зазубренных наизусть в нежном возрасте, словно доносятся из соседней комнаты коммуналки, из старого радиоприемника, из детства, которое давно закончилось, но продолжает где-то тихо крутиться внутри нас на потрепанной магнитной ленте. И вот мы уже сидим не в тель-авивском театре Нико Нитая, а на кухне у родителей, в гостях у бабушки, перед телевизором с рябящим экраном или в каком-нибудь январе, который давно исчез из календаря, но из памяти так и не стерся. Советские композиторы (почти все нашей с вами национальности) умело прятали тоску внутри мелодии – так, чтобы ее, тоску, можно было напевать. И театр «Лестница» очень точно улавливает эту интонацию: светлую, смешную, чуть нелепую и одновременно невыносимо щемящую.

Считается, что «Пять вечеров» – пьеса ленинградская, пропитанная петербургским сплином. Но теперь мне видится, что это история про всех нас, «экс-советских», носителей особого культурного кода, даже если мы никогда не жили в коммуналках.

Интересно, что Кофман не остановился на пяти вечерах. Ему оказалось мало володинского финала, и он решился на «шестой вечер» – домыслил, углубил, дочувствовал. Вот именно там оно и свершилось.
Весь спектакль мы существуем в монохроме. Актеры сливаются с декорациями, их лица стерты общим фоном коммунального выживания. А в финале серая пелена рвется. Работа художников по свету Михаила Чернявского и Инны Малкиной совершает невозможное: пространство взрывается цветом – совсем как лето, которое слишком долго держали взаперти. На героях, как я уже писала, – внезапно! – яркие, праздничные одежды. И мир расцвечивается всеми красками, напоминая нам, что любовь – это единственный способ выйти из черно-белого забытья в настоящую, живую жизнь.

Когда Анна Гланц-Маргулис (ее Тамара в этой постановке кажется одновременно хрупкой и стальной) произносит те самые слова про войну, время окончательно схлопывается: 1950-е и 2024-й становятся одной точкой боли и надежды.

Этот спектакль невозможно представить без тонкой психологической дуэли Барабанова и Гланц-Маргулис. Рядом с ними – витальная энергия Александры Макарской (Катя) и Илья Ивануса (Слава), которые вносят в этот серый мир драйв молодости. А Дана Кучеровская (Зоя) и Михаил Лернер (в роли режиссера Тимофеева) филигранно удерживают баланс, не давая истории превратиться в сентиментальную патоку.

Спектакль получил благословение от сына драматурга, Владимира Лифшица, который сделал для «Лестницы» исключение. И это исключение оправдало себя на сто процентов. Из серой пыли, из ветоши и картонных обманок на сцене родилась цветная надежда. Оказалось, что даже если жизнь вокруг серая, внутри нас всегда есть шестой вечер – тот самый, когда загорается свет.