В чем-то испанском: Петренко, Трпчески, ИФО

Весь он в чем-то испанском – искристо, остро́; таким был вчерашний концерт в Израильской филармонии. Затеял его Василий Петренко – уже писала о том, насколько трепетно мы относимся к этому дирижеру, ибо немерено в нем достоинств. А тут и вовсе представил он опусы, что в наших филармонических стенах прежде не гостили – Аргентинский концерт Хинастеры и «Испанскую рапсодию» для фортепиано с оркестром Альбениса. Исполнял их с ИФО тоже пожаловавший к нам впервые македонский пианист Симон Трпчески. Да не просто исполнял, а плясал полусидя – маламбо в том числе; куда там гаучо!
Ну разумеется, вдохновилась порывно и взялась за перо.

Как вы уже догадались, программа была сплошь испанская, с кастаньетами – и с одним хитрым «контрабандистом» из Буэнос-Айреса. Присутствовала в ней еще одна Rapsodie espagnole, на сей раз Равеля и без фортепиано, и вторая сюита из «Треуголки» де Фальи. Кастаньеты щелкали, ритмы вспыхивали, солнце то припекало, то пряталось за оркестровыми облаками. Было очень джазово, и очень импрессионистски, особенно Adagietto – томная часть концерта Хинастеры; слушается она абсолютной импровизацией, есть в ней что-то от гершвиновской «Рапсодии в стиле блюз» по степени свободы (да и то сказать, композитор ведь этой музыкой увлекает нас на волю, в пампасы).

         

                        Vasily Petrenko. Photo by © Mark McNulty

Так или иначе, вечер оказался удивительно цельным: четыре сочинения разговаривали на разных диалектах одного музыкального языка, где ритм умеет улыбаться, а оркестр иногда начинает двигаться так, будто каждому хочется пуститься в пляс. Кому-то хотелось, а кто-то пустился: и Василий Петренко за пультом, и пианист Симон Трпчески, как уже говорилось, особенно в Allegro rustico. Казалось, клавиатура для него была не столько инструментом, сколько партнершей по танцу. А каждый финальный аккорд заканчивался маленьким прыжком – будто музыка на долю секунды отрывала его от земли. На последнем же аккорде Concierto Argentino он подпрыгнул так азартно, словно хотел лично проводить звук в воздух и убедиться, что тот благополучно улетел.

На бис македонский пианист (до того он трогательно беседовал с залом на иврите, вооружившись микрофоном – мы таяли) сыграл нечто фольклорно-джазовое, охарактеризованное им как «македонская паприка», и Precipitato Прокофьева – не стуча, а музицируя, что всегда становится для меня камертоном; сам Прокофьев ну никак не считал финал Седьмой сонаты ударной музыкой, как ошибочно полагают иные ее толкователи. К слову, еще в каденции концерта Хинастеры мне послышался Прокофьев – пассажная техника правой руки явно навеяна Вторым фортепианным концертом С.С.

Что любопытно – Симон Трпчески является первым в истории Народным артистом Македонии. Что еще более любопытно – Трпчески словно отражает самого Петренко: такая же естественная легкость, пластичность, отсутствие малейшего нажима и редкое чувство музыкального дыхания (не случайно они довольно часто выступают вместе в Европе). Оба относятся к музыке как к живой материи, которую не нужно подчинять себе – достаточно лишь направить ее движение.

                  Simon Trpčeski. © KulturOp, Slavco Spirovski

Кстати, две «Испанские рапсодии» оказались совсем не близнецами. У Равеля Испания существует скорее как воспоминание – преломленная через французскую утонченность, с ее бесконечно изобретательной оркестровкой, где деревянные духовые то перебрасываются колкими репликами, то растворяются в прозрачной дымке струнных, а арфа и челеста добавляют партитуре почти миражный блеск. Особенно хороши были кларнет и английский рожок, умеющие у Равеля сказать больше, чем целое оркестровое tutti. Альбенис, напротив, не любуется Испанией со стороны – он говорит на ее языке. Его «Испанская рапсодия» замечательна тем, что музыка здесь постоянно меняет направление, задерживается на одной мысли ровно настолько, чтобы тут же свернуть к другой, перебрасывает мостики сама к себе, улыбается собственным интонациям. Рояль здесь не герой и не соперник оркестра – скорее рассказчик, который знает дорогу, но всякий раз выбирает новую тропинку. Трпчески чувствовал эту свободу безошибочно: он позволял музыке течь, сохраняя ее легкость и прихотливость. Порой казалось, что пианист импровизирует – когда рояль то мерцал поверх оркестра, то окрашивал его изнутри, словно меняя освещение одной и той же картины.

Еще одна интересная деталь: «Испанская рапсодия» Альбениса – это фактически его единственное крупное произведение для фортепиано с оркестром, причем раннее. Уже потом он почти полностью уйдет в сольный рояль, в «Иберию», «Испанию», «Сюиту». Поэтому мне было особенно интересно наблюдать, как композитор, которого мы привыкли считать пианистом-миниатюристом, мыслит широкими оркестровыми мазками.

Во Второй сюите из «Треуголки» де Фальи уже всё строилось на пульсе танца – от лукавых реплик фагота и кларнета до ослепительных вспышек медных и ударных. Струнные не столько пели, сколько пружинили, деревянные духовые улыбались почти по-человечески, а знаменитый «Танец мельника» (фаррука, да-да) звучал с таким заразительным азартом, что ноги сами начинали отбивать ритм под креслом.

                     Vasily Petrenko. Photo by © Lina Goncharsky

Под андалузским солнцем и оркестр звучал иначе – невесомее, звонче, острее; был он пластичным и чуть насмешливым, и искрился так, будто каждая фраза успевала поймать солнечный блик прежде, чем исчезнуть. Можно даже сказать, что Петренко дирижировал одной большой рапсодией, где Равель мечтал об Испании, Альбенис вспоминал ее, Хинастера спорил с ней через океан, а де Фалья наконец впустил ее в зал во плоти.

В общем, восхитительный был концерт.