Семантика фамилий в «Тоске» Пуччини

Пока в стране нашей кипят страсти по «Тоске», не удержусь и поведаю вам о том, что на самом деле всё обстоит куда интересней. Ибо кровь в этом триллере с убойными ариями пахнет настоящим архивным порохом. У Пуччини вообще ничего не бывает просто так, у него даже имена и фамилии персонажей работают как скрытая партитура: они подсказывают характер, предвещают судьбу, иногда – иронизируют, а иногда выдают человека раньше, чем он успевает открыть рот.

Ну а главное – все они имеют реальные исторические корни. Повинен в том Викторьен Сарду, у которого Иллика с Джакозой утащили пьесу, тот еще маньяк-документалист. Он перерыл тонны римских архивов и с точностью швейцарских часов уложил сюжет в два дня – 17 и 18 июня 1800 года, под аккомпанемент реальной битвы при Маренго. Но самое упоительное здесь – как авторы зашифровали имена. Это же чистый ономастический детектив!

Начнем с главного монстра.
Барон Скарпиа (Scarpia).  
Очень «говорящая» фамилия, чистый триггер. С одной стороны, происходит она от итальянского слова scarpa («башмак») или от глагола scarpinare – ну то есть «плестись пешком». Банальность зла во всей красе: сапог тайной полиции, топчущий римские мостовые. Но ухо-то не обманешь – тут же лезет зловещий, ядовитый «скорпион». Пуччини этого злодея оркестровал гениально: в первом же такте бабахнул тремя брутальными аккордами с тритоном. «Дьявол в музыке» как он есть. Скарпиа и жалит как скорпион, он вбивает свои звуковые каблуки в партитуру. И, кстати, прототипы у него абсолютно реальные – сицилийские судьи-садисты Джерардо Кури (официальный барон Скарпиа – этот титул он получил от неаполитанских королей, да-да!) и Винченцо Специале, который обожал психологически ломать и шантажировать подследственных женщин. Узнаете почерк?

Его миньоны – Сполетта (Spoletta) и Шарроне (Sciarrone; в музыкальных энциклопедиях советского периода и старых программках – Скьярроне).
Ну, это вообще отдельный кайф для любителей метафор. У них нет красивых мелодий, они – бездушные винтики левиафана. Сполетта в переводе – «взрыватель» или «детонатор». Он – технический исполнитель, который запускает адскую машину Скарпиа: пытки, аресты, казни. А еще spoletta – это ткацкий челнок. Челнок, понимаете? Безликий автомат, который монотонно шьет саван для главных героев под сухой стук барабана.

Теперь Шарроне-Скьярроне – вечно он отирается в тени своего коллеги Сполетты, и на первый взгляд кажется мелкой сошкой. Но вслушайтесь в это имя! Его фамилия – это же чистая южноитальянская и сицилийская sciarra, что на тамошнем сленге означает не просто банальную склоку, а настоящее «побоище», «поножовщину», кровавую драку». Понимаете расклад? Если Сполетта у нас – рафинированный, холодный «детонатор», технический триггер смерти, то Скьярроне – это сама утробная, хтоническая, тупая физическая жестокость. Материализованное насилие тайной полиции, вбитое прямо в фонетику имени. Чистая физиология насилия.

На другом полюсе – Чезаре Анджелотти (Cesare Angelotti), беглый республиканец.
Тут всё прозрачно: angelo – ангел. Сакральный агнец, которого преследует эта псарня. Сарду практически подчистую списал его с реального римского консула Либерио Анджелуччи, который сидел в замке Святого Ангела, бежал и партизанил. Да, был еще Чезаре Паррини – римский патриот, чья трагическая судьба и побег опять-таки легли в основу характера сего персонажа.

А вот вам фигура еще интереснее – Маркиза Аттаванти (Marchesa Attavanti).
Классический «бог из машины», который вообще не появляется на сцене, но незримо дергает за все ниточки сюжета. Ее фамилия – это же виртуозный парафраз итальянского avanti («вперед!») или attaccare («связывать», «нападать»). Она – тот самый скрытый движок, который запускает лавину, намертво связывая в один узел беглого брата, влюбленного художника и ревнивую диву. Но Сарду идет дальше и заставляет Каварадосси писать ее портрет в образе Марии Магдалины. И тут у Тоски сносит крышу от ревности. Этот визуальный маркер в первом акте жирным шрифтом предвещает всю ту вакханалию греха, шантажа и искупления, которая развернется во втором акте в кабинете Скарпиа.

И, конечно, пламенный любовник и художник-революционер Марио Каварадосси (Cavaradossi).
Его фамилия – привет реальному пьемонтскому аристократическому роду патриотов. Представители этой семьи были не просто голубой крови, они были военными, дипломатами и – все как один – отчизнолюбцами. Но авторы оперы явно держали в уме и великого бунтаря Караваджо с его бешеной светотенью – не случайно ведь часть фамилии восходит к североитальянскому корню, связанному со словом caravaggio (в старых диалектах это означало небольшую лодку или место у воды). К тому же Марио – творец, который подцепил вирус свободы в Якобинском Вавилоне: по пьесе Сарду, у Каварадосси была мать-француженка, и он долго жил в Париже, где дружил с главным художником Французской революции Жаком-Луи Давидом. Его арии широки, как дыхание, они рвутся вверх, но оркестр коварен: в его лирику постоянно вплетается тяжелая, удушливая медь. Тень расстрельной стены ложится на холст раньше времени.

Ну и вишенка на этом кровавом торте – Флория Тоска (Floria Tosca).
Тут авторы сыграли в гениальную подмену. Мы привыкли, что опера называется по имени героини (Аида, Кармен, Турандот). Но Тоска – это фамилия! Имя-то у нее нежное, девичье, цветущее – Флория (от латинского flos, «цветок»). А фамилия, хоть и намекает на Тоскану, для нашего уха оборачивается той самой экзистенциальной, черной тоской. На самом же деле, Tosca – это старинное итальянское этническое прозвище. Оно происходит от латинского слова Tuscus (в женском роде – Tusca), что переводится как... «этрусский» или «женщина из Этрурии».

Этруски, если кто забыл, – это та самая загадочная, мощнейшая цивилизация, которая жила на территории современной Тосканы еще до того, как древние римляне построили свои первые приличные дороги и научились маршировать фалангами. Так что Викторьен Сарду, когда выписывал паспорт своей героине, безусловно, имел в виду именно это географическое прозвище: Флория – пастушка из Тосканы, которая приехала ломать римские устои. То есть в средневековой Италии, когда люди начали массово обзаводиться фамилиями, если какая-то синьора переезжала, скажем, из Тосканы в Рим, ее соседи не парились и звали ее просто – «Ла Тоска», то есть «Эта тосканка», «женщина из Тосканы». Абсолютно банальный географический маркер, из которого потом выросли такие фамилии, как Тосканини (привет великому дирижеру Артуро!). А помните ли вы пастушка на рассвете третьего акта, который поет песенку на тосканском диалекте «Io de’ sospiri te ne rimanno tanti...»? Это не просто фоновый шум Рима, это прямая отсылка к корням самой героини! Пуччини буквально заставляет нас услышать те самые тосканские холмы и пастбища, где маленькая сиротка Флория когда-то пасла овец до того, как стать великой примадонной.

Посмотрите, как Пуччини и Сарду играют этой подменой: в минуты интимного покоя Марио шепчет ей «Флория». Но как только градус драмы взлетает до небес, как только включается маховик катастрофы – он кричит не «Флория!», он кричит «Тоска!», обращаясь к маске, к примадонне. Театр, бренд, статус великой дивы сцены полностью сжирают живую женщину. Она становится заложницей собственного сценического мифа, из которого есть только один выход.

Финальный прыжок Тоски с парапета замка Святого Ангела, отсутствующий в нынешней постановке, – грандиозный катарсис и пощечина системе. Когда маховик Сарду делает последний оборот и Сполетта-детонатор срабатывает, иллюзия осыпается театральной штукатуркой. И Тоска делает единственный возможный ход: бросает Скарпиа вызов перед Б-гом. А попутно возвращается из театральной иллюзии в абсолютную, голую реальность. И разбивает эту чертову механическую коробку смыслов, чтобы остаться в вечности.

Титульное фото: © Yossi Zwecker