Кибуц как ад и утопия: о «Детях мечты» Неты Пульвермахер

Мальчики и девочки в полосатых пижамах на фестивале Tel Aviv Dance

«Кибуц – это утопия и ад, – сказала Нета Пульвермахер после показа ее спектакля (точнее будет сказать, междисциплинарного действа, этакого  Gesamtkunstwerk) на фестивале Tel Aviv Dance. – Утопия – потому что мы чувствовали себя самостоятельными и независимыми, могли ходить куда угодно без родителей и вообще делать всё, что заблагорассудится. Ад – потому что мы были очень одиноки, лишены собственного «Я» и тащили на спине Идеал».

В этом действе под названием «Дети мечты» говорят, поют, играют на музыкальных инструментах. Топают, чеканя шаг, под «Интернационал» и зигуют под него же. Ибо нацизм и социализм тут – две стороны одной медали. Оба режима прикрывались великим Идеалом. Оба требовали стереть индивидуальное «Я» ради мифического «Мы».

Тут – это в кибуце, ну да, да, ибо Нета (подробнее о ней чуть позже) росла в кибуце Лехавот ха-Башан. В шестидесятые. В то время новорожденных детей забирали от родителей в специализированные «детские дома». Там они вместе учились, ели и спали, видя мам и пап лишь по несколько часов в день – «с без четверти четыре до без четверти семь», уточняет Нета, добавляя, что родители и в отпуск ездили без детей – отдыхали, так сказать.

                                         Photo by Asya Skorik

Их называли «детьми мечты». Им было вовсе не обязательно понимать смысл лозунгов. Главное – чтобы они синхронно открывали рот и издавали нужный системе коллективный шум. Эксперимент по созданию «нового человека», начавшись с мечты о равенстве в кибуце, на сцене визуально и акустически смыкается с кошмаром казармы.

«Зовусь я Нета Пульвермахер, в шестидесятом родилась», – распевает на иврите одна из девочек на мотив «Интернационала». Чистым детским голоском – они все тут поют очень чисто, девочки и мальчики в полосатых пижамах. Визуальная рифма бьет наотмашь, заставляя вспомнить «Мальчика в полосатой пижаме» Джона Бойна. Там, за колючей проволокой, полосатая роба была клеймом обреченности; здесь, в залитом солнцем социалистическом раю, полосатая пижама стала униформой избранных, «детей мечты». Но парадокс в том, что оба этих полосатых полотна сотканы на одних и тех же станках тоталитарного мышления. Неважно, строят ли взрослые идеальный расовый порядок или идеальное кастовое равенство – механика уничтожения хрупкого детского «Я» остается идентичной. Мальчики и девочки Неты Пульвермахер, марширующие вокруг своих металлических кроватей, – это те же невинные Бруно и Шмуэль, запертые внутри чужого, безжалостного Идеала. Разница лишь в том, что в кибуце колючая проволока была невидимой: она проходила прямо через детские сердца, аккуратно отрезая их от родительского тепла строго по регламенту, с без четверти четыре до без четверти семь.

А обращали ли вы внимание на то, что сама геометрия полосатых пижам работает против человеческой анатомии? Временами кажется, что перед нами не «дети мечты», а узники совести, отбывающие срок за то, что посмели родиться в эпоху великих социальных экспериментов.
Чтобы лишить ребенка лица, вовсе не обязательно строить лагерь, говорит нам Нета-хореограф. Достаточно просто выстроить утопию.

Семеро (два мальчика, остальные девочки) поют и топают, выбивая из сцены дух, превращая детскую спальню в плац. Их тела закручиваются в конвейер, который перемалывает детство в угоду «новому человеку». В рваных, синкопированных движениях хореограф умудряется передать весь ужас детской изоляции. Но главное здесь – не танец, а то, как беспрецедентно тяжело Пульвермахер заставляет своих артистов трудиться: они обязаны кричать, произносить монологи, петь и сами себе аккомпанировать.

                                    Photo by Asya Skorik

«Интересно, – говорит Нета, – что со временем униформа – в данном случае пижама – уже не стирает индивидуальность, а обнажает ее. Начинаешь обращать внимание на мимику, особенности черт лица...»

Любо-дорого поглядеть, какие рожи корчат участники действа; очень хотелось фотографировать, но было нельзя, предупреждающий голос запретил. Оттого скажу лишь, что Нета Пульвермахер использует язык современного танца как инструмент деконструкции системы, которая пыталась сделать всех одинаковыми. Я бы назвала это синхронностью «сбоя», этаким групповым унисоном против микро-жеста: жесткие, ритмичные, почти армейские движения, когда все обитатели детской спальни двигаются как один слаженный механизм, ломается, посреди общей синхронной комбинации один танцовщик вдруг замирает, делает резкое, судорожное движение головой или меняет осанку. То есть пока группа держит монотонный, серый ритм, кто-то выходит вперед и через мимику, нервную пластику пальцев или уникальный наклон плеч транслирует личную историю – свой страх, свое одиночество. Тело может оставаться абсолютно неподвижным и зажатым (как у спящего по стойке смирно ребенка), но лицо при этом проживает бурю эмоций.

Кровати тоже не остаются в стороне: танцовщики то сливаются с ними, превращаясь в аккуратно заправленные одеяла, то используют как трамплины для яростных, неистовых прыжков и падений. Сама геометрия движений вокруг этих кроватей подчеркивает: форма (кровать, пижама, правила) неизменна, но то, как человеческое тело бунтует внутри этой формы, всегда уникально.

Сама Нета играет здесь на блокфлейте, и семеро танцующих играют, а музыкальный соавтор Неты Юваль Габай выбивает барабанную дробь; сухой, маршевый, почти военный ритм малого барабана гипнотизирует и подчиняет тела, под него танцовщики двигаются синхронно, как винтики одной фабрики по производству «идеальных людей». Барабанный бит заменяет собой тиканье часов, жесткое расписание кибуца и бесконечные команды воспитателей. Дальше – больше, ибо Юваль Габай и вовсе учудил, произведя вивисекцию нашей национальной памяти.  Когда на сцене появляется Януш Хурвиц с аккордеоном – инструментом, который исторически должен источать общинную солидарность, – тот поначалу вроде бы звучит мажорно и правильно, поддерживая дух утопии, но потом начинает хрипеть и стонать, и меха его раздуваются со всхлипом, имитируя не то астматический удушающий приступ, не то коллективный плач, запертый в детской гортани. Собственно, весь спектакль построен как безжалостная, синкопированная полифония, где движение намертво спаяно со звуком. Артисты тут выполняют сложнейшую вокальную и перкуссионную работу, выбивая из пустых жестяных банок сухой, маршевый ритм, от которого веет не то пионерской зорькой, не то казарменным строем.

И всё же Пульвермахер оставляет нам щелочку для вдоха. Когда она сама берет в руки блокфлейту, ее тонкий, уязвимый, почти хрустальный свист прорезает этот идеологический гул. Это робкий голос того самого «ребенка мечты», который спустя десятилетия пытается отстоять право на собственное, пусть и травмированное, но суверенное «Я».

                    Neta Pulvermacher. Photo by Lina Goncharsky

В спектакле «Дети мечты» этих кроватей пять, хотя танцовщиков в пижамах семеро. Как нот. Семь человек как семь нот, запертых в жесткую музыкальную гамму, но кроватей на две меньше. Шестой и седьмой прячутся под чьей-то койкой. Аналог игры «Музыкальные стулья», игры на выбывание? Возможно, но здесь на кону не приз, а базовое право на безопасность, на свой личный угол, на укрытие от ночного кошмара. Тот, кто не успел занять место до того, как стихнет барабанная дробь, визуально аннигилируется. Он застывает, превращаясь в живой памятник детскому одиночеству, становится изгоем, «лишней нотой», нарушающей стройный коллективный аккорд. Пульвермахер через пластику показывает, как идеальное общество «равенства и братства» на глубинном подсознательном уровне учит детей жесткой конкуренции за крохи тепла и пространства.

                                     Photo by Asya Skorik

Три часа на любовь – математика родительского долга. С без четверти четыре до без четверти семь. Три часа легализованного тепла. Хореограф физически растягивает это куцее время на сцене через надрывные, отчаянные дуэты. Дети буквально вцепляются в воздух, пытаясь удержать ускользающие родительские силуэты. Романтика социализма выключается одним щелчком тумблера. Остается лишь гнетущая тишина кибуцной ночи.

И воздетые вверх три пальца. Ну да, большой и мизинец – символы крайних проявлений эгоизма, личного пространства и уникальности. А три центральных пальца (система-то отсекает всё лишнее, индивидуальное) – как раз и есть демонстрация «правильного», усеченного, стандартизированного человека, чистая пластическая кастрация индивидуальности. Три пальца – как три часа сиротского счастья по расписанию, как три догмы, вбитые в неокрепшие головы. Рука, запертая в идеологическую судорогу, пародийный аналог пионерского салюта или партийной присяги, где пальцы символизируют верность Идеалу.

Это не просто танец, и не просто спектакль с музыкой и пением – это безжалостное, высокохудожественное вскрытие мифа. Нета Пульвермахер заставляет нас смотреть на то, как Идеал, водруженный на детские спины, медленно и грациозно ломает им позвоночники. И от этого зрелища невозможно отвести глаз. И вы даже не замечаете, как полосатые пижамы сливаются в единое, монолитное сукно. Больше нет отдельных лиц, мимики, тех самых уникальных черточек, о которых с такой нежностью говорила хореограф. Тела переплетаются столь плотно, что образуют безликий человеческий ком, коллективный организм, послушный звукам аккордеона. А потом все они оказываются на полу, засыпанные цветами, и впору вспомнить фестиваль Супернова, и слезы подступают к глазам – но потом вы спохватываетесь, что  действо-то поставлено в 1993 году, и объехало множество фестивалей, и нахватало призов, и было это задолго до того, что случилось в кибуце Реим, и совсем в другом кибуце.

Последняя выжившая пропевает «Си-До» и гасит свет, оставляя зрителя один на один с осознанием: Идеал победил, закатав человеческую природу в бетон социалистического рая.

Предвижу, что многие мои читатели возмутятся написанным – кибуцы десятилетиями оставались мифологическим фундаментом государства, кузницей элиты, символом безупречного, загорелого, сильного израильтянина, свободного от местечковых комплексов диаспоры. И вдруг выпускница Джульярда, девочка из Лехавот ха-Башан, возвращается, чтобы заявить: ваш фундамент замешан на детских слезах.

Ну да, так оно и было: старшее поколение кибуцных идеологов восприняло «Детей мечты» как очернение «светлого подвига первопроходцев». Для них признать правоту ее хореографического диагноза означало признать, что отцы-основатели собственными руками калечили своих детей ради абстрактной догмы. Нета же предъявила им гамбургский счет за украденное право спать по ночам с матерью. И совершила невозможное: превратила частную детскую обиду «с без четверти четыре до без четверти семь» во вселенскую драму. Оттого старшая половина тель-авивского зрительного зала хлюпала носами, узнавая в полосатых пижамах свое собственное, бережно упакованное в регламент детство.

                                 Photo by Asya Skorik

Хотя, если вдуматься, «Дети мечты» – это не просто ретроспективная рефлексия о неудавшемся израильском эксперименте и не ностальгический плач по утраченному детству. Это пугающе актуальное зеркало для любого времени, одержимого очередной великой идеей. Gesamtkunstwerk Неты Пульвермахер напоминает нам, сытым и технологичным жителям XXI века, о неизменной цене любого коллективного «Мы»: как только общество начинает конструировать «идеального человека» по единому лекалу – будь то социалистическая утопия, корпоративный стандарт или цифровая метавселенная, – первыми в расход всегда идут живые человеческие лица. Мы всё так же кружим вокруг условных кроватей, пытаясь уложиться в жесткий хронометраж чужих ожиданий, и всё так же отчаянно ищем свои три часа безусловной любви. Пульвермахер не дает нам утешительного финала, но ее хореография оставляет главное – понимание того, что полосатую пижаму Идеала можно снять, только если у тебя хватит мужества заявить о своем собственном, пусть и неидеальном, «Я». И пока этот беззвучный бунт продолжается на сцене, у нас еще остается шанс не превратиться в идеальный, застывший бетон.