Симфония предметного бытия: Почему «Всё нормально» Крымова – это не кино

Мне казалось, я знаю, что такое игровой фильм. Но выяснилось, что знаю я только то, что ничего не знаю о фильме Крымова, который существует аж с 2022 года – «Всё нормально» называется, а как иначе назвать – «Всё ненормально»? В нем таки всё ненормально, но в том-то родственный мне крымовский дух противоречия и заключается. Потому что игровой фильм – это когда всё играет. Абсолютно всё, начиная с интертитров (он ведь поначалу немое кино, фильм-не-фильм Крымова). Вот, скажем, надпись пора – она сначала обычным шрифтом подана, потом шрифтом большего размера, а потом вообще огроменными буквами – ПОРА, времени-то уж совсем не осталось.

Играет фильм и всё, что в фильме, потому что он не просто о театре, он и сам – театр. Снят полностью в павильоне, где сидит бабулька у метро, продающая кабачки со сметаной, и тетка из мясного отдела на фоне туш и жуткого двуглавого цыпленка – до чего ж захирел российский герб; и трясется российский автобус – он жуток до невозможности, и поручни болтаются, как виселицы; да и сам театр в павильоне располагается, а вход в него охраняют два постаревших Электроника (те самые близнецы), ну а там уже – совсем театр, и Анна Каренина с Вронским любят друг друга в том самом платье из мхатовской постановки Крымова «Сережа».

                                 Photo by © Marina Fainstein

Каренину, она же Маша, играет тут Мария Смольникова – главная крымовская актриса и муза. Вронского – Виктор Хориняк, совсем не похожий на хрестоматийного красавчика, а вовсе даже рыжий и в очках; и оба они заперты внутри безразмерного платья, бархатной клетки, абсолютной пластической несвободы. Сотканы вместе, как сиамские близнецы страсти. От страсти швы трещат, и страсть трещит по швам, потому что их любовь напоминает не слияние душ, а физическую ликвидацию личного пространства. Играют блюз в четыре руки, и кажется, если они сделают еще одно синкопированное движение, платье просто взорвется, засыпав всю комнату пуговицами и цитатами из Толстого, которых тут вроде и нет.

Ну а потом опять будет лейтмотив – та самая красная нить, что держит этот разваливающийся мир на честном слове. Нить Ариадны, что ли, – подумала я. Ткань Пенелопы, может быть, – подумала сидевшая рядом Наташа Манор. Потом я вспомнила еще то ли китайскую, то ли японскую легенду о красной нити судьбы, согласно которой невидимая нить связывает людей, коим суждено быть вместе. Вот и Маша, когда муж-военный уходит, привязывает к его пуговице красную нить, чтобы всегда чувствовать с ним связь (ей это голос режиссера Крымова велит).

Она ведь, Маша, ждет своего Одиссея вечно, по-магриттовски заместив его торшером; он теперь стоит на одной ноге, обмотанный бахромой, а из головы у него торчит лампа накаливания. Время от времени он подмигивает правым глазом, имитируя замыкание проводки. Еще он здесь в виде призрака присутствует – в лице и теле Анатолия Белого, который в жизни как бы Миша, а в театре – Каренин. Феноменальный актер, сколько уж говорила, еще повторю. О Смольниковой еще не говорила, но повторять готова бесконечно – уникальная актриса, совсем не играет, только живет. Ей Крымов в фильме говорит – так-то делай и так-то, она поначалу слушает, а к финалу уже – сама, сама.

Ну а если выражаться словами серьезного критика, то «Всё нормально» – это монументальный ready-made, собранный из обломков московской интеллигентской культуры, который по иронии судьбы оказался заперт в пространстве между февралем 2022 года и вечностью. Режиссер, годами создававший на сцене тончайшие визуальные коллажи из картона, ниток и поэзии, снял кино, которое сегодня считывается как посмертный слепок целой эпохи. Перед показом фильма на фестивале Jaffa Fest в театре «Гешер» Крымов поведал, что это его последняя работа в России. На мой взгляд, работал он здесь на территории, хорошо знакомой исследователям московского концептуализма – от Ильи Кабакова до художественных практик группы «Коллективные действия». Квартира-павильон, в которой разворачивается действо, – тотальная инсталляция коммунального ада, где быт сакрализирован и одновременно доведен до абсурда. Особенно в сцене с Мартиросом Сергеевичем (в этой роли ну очень хорош Михаил Филиппов), тружеником доменных печей, сгорающим в адском пламени. В кадре с кроватью Маши явно читается отсылка к инсталляции Кабакова «Человек, улетевший в космос из своей комнаты». Красная нить, разрезающая фрейм – это знаменитая «линия Родченко», супрематический вектор, который конструирует новое пространство кадра. Красный цвет здесь работает как живой пигмент на пепелище (прием, отсылающий также к финалу «Списка Шиндлера» Спилберга и фильмам Сергея Эйзенштейна). И так далее, и так далее. Но довольно аллюзий, ибо фантазия Крымова работает так, что никому и не снилось.

                                  Photo by © Marina Fainstein

Оттого давайте договоримся: забудьте слово «фильм». Оставьте его для голливудского конвейера или для тех, кто до сих пор пытается измерять искусство линейным хронометражем и монтажными склейками. То, что сделал Дмитрий Крымов в пространстве, ошибочно именуемом съемочной площадкой, – это не кинематограф. Это совершенно новый синестетический жанр, у которого пока нет официального названия. Назовем его, пожалуй, «жанром крымова» – по аналогии с тем, как лучшие образцы мультижанрового азиатского кино мы называем «жанром пончжунхо».

Ариадна, дорогая, забери свой реквизит. А то Анна привязала твою нить к пуговице мужа, чтобы он не потерялся по дороге в вечность. И что? За нее зацепился трамвай «Аннушка», за нее зацепился весь Серебряный век, МХАТ, Павел Лунгин, война с Украиной, весь мрак XXI века; нитка тянется, тянется, а на том конце – ничего. Дмитрий Анатольевич, не выключайте камеру. Пусть поезд едет на нас прямо через экран. Мы просто пересядем на торшер и улетим.

 Выходили из зала зрители слегка обалдевшими, кого-то и вовсе – обухом по голове; но это Крымов. Даже не знаю, когда теперь решусь другое кино посмотреть.