Полифония тела и акустика ужаса: «Поле 21» Охада Нахарина

«Бат-Шева» открыла сезон в Тель-Авивском Центре сценических искусств возобновлением блокбастера пятнадцатилетней давности «Поле 21» (Sadeh21). Хореограф Охад Нахарин вновь доказал, что его фирменная гага-система способна выжать из артистов все соки, а из почтенной публики – остатки нервных клеток.

Пять. Пять. Пять.
Три один один
Два один один один
Четыре один
Два два один
Пять

В балетном мире давно уж всем известно, что Охад Нахарин – это наш ближневосточный пророк, который легким движением бедра может заставить танцевать даже телеграфный столб. Его «Поле 21», сочиненное в далеком 2011 году в компании тогда еще молодых и дерзких звезд вроде Идана Шараби, сразу заставило заподозрить, что перед нами не просто балет, а – скажем так – сложнейшая математическая архитектура. Теперь же показалось, что балет свой Охад – я встретила его сегодня спустя энное количество лет, которые к его возрасту ну никак не прибавились (такой же красавец), – пересочинил и смысл ему другой придал; ну или это на нас бытие так влияет, оттого и воспринимаем всё трагически.

Хотя для человека, привыкшего воспринимать мир через призму звука, любой балет Нахарина – это прежде всего партитура. Сад – это математизированная природа, музыка – математизированная эмоция (как тут не вспомнить Пендерецкого), хаос живой природы и человеческих движений упорядочен, просчитан и загнан в строгие рамки математической структуры. Но только на первый взгляд. А на второй – это уже Лейбниц, говорящий о том, что «музыка – тайное арифметическое упражнение души, не умеющей считать».

                                                 Photo: © Ascaf

Я бы всё-таки не считала, но девушка в одной из сцен так упоительно считает (пять и так далее – см. вступление), а пятеро танцовщиков так феерично следуют ее считалке, что оторваться от созерцания сего нет никакой возможности. Да, здесь сплошь gaga – начиная с дивных соло длиною 21 секунду; а gaga – это, как мы знаем, взрыв чистой, первобытной эмоции, которая, однако, подчинена строжайшему музыкальному и композиционному ритму. Танцоры работают как точные швейцарские часы, превращая пик чувств в безупречную графику. В общем, возобновленное «Поле 21», когда-то казавшееся тихим оммажем архивным изысканиям Ноа Эшколь, сегодня утратило деликатность и обернулось монументальной и страшной симфонией, в которой Нахарин выступает как абсолютный визионер. Магия создается из ничего: стерильный, почти лабораторный серый куб сцены, ограниченный невысокой стеной; играет только свет, создающий фоновый цвет, но в этой звенящей пустоте Нахарин разворачивает полифонию жизни, заставляя зрителя сфокусироваться на главном – человеческом теле как абсолютном медиуме. Хореографический текст разделен на 21 главу-«поле» (те, что с 7-й по 18-ю, прочитываются залпом); что ни поле – то математически выверенное уравнение, где идеальное, почти каллиграфическое slow-motion внезапно ломается конвульсивными синкопами. При этом каждая новая глава обнуляет предыдущие правила игры.

Нынешний состав «Бат-Шевы» – парад выдающихся неврозов, отрепетированных до миллиметра; вместо привычного балетного единообразия хореограф вырастил ансамбль эгоцентриков, каждый из которых демонстрирует запредельное понимание собственной анатомии. Потрясающая Лондиве Кхоза превращает собственные руки в графичные, ускользающие тени – и выдает соло такой космической текучести, что кажется, у нее вообще нет костей, одни шарниры. Влюбляющий в себя с первого па Нухум Коита выворачивает колени в высоченном прыжке,  дуэт Игоря Пташенчука и Эмиля Брукмана взрывает пространство ломаной динамикой, превращая академический прыжок в сейсмическое падение, Ади Блюменрайх в «Поле 5» (где гротескное кабаре сталкивается с клубным танцем) ведет за собой женский ансамбль, задавая жесткий, пульсирующий ритм через синкопированные шаги. 

                                          Photo: © Ascaf

Говорить взахлеб можно обо всех и о каждом в отдельности (а всего их тут девятнадцать), ибо в «Поле 21» Нахарин делает ставку на ансамбль ярких эго. Мы видим сольные выплески отчаяния, сменяющиеся гипнотическими групповыми построениями, которые распадаются так же быстро, как и возникают. Мужские и женские партии лишены гендерных стереотипов (оттого девушки щеголяют в шортиках, а юноши в красивых черных платьях) – хрупкость мгновенно перерождается в титаническую силу.

Но Нахарин не был бы Нахариным, если бы остался в рамках чистой эстетики. Хореограф смело заступает на территорию гротеска и юродства, вводя в ткань балета персонажей с обочины разума. Мизансцена, где солист с пугающей, почти клинической достоверностью транслирует состояние ментального распада – невнятная речь, визгливый смех, расфокусированный взгляд олигофрена, – становится мощнейшим экзистенциальным контрапунктом к движению. Живое тело бьется в тисках внутренней катастрофы, заставляя зрителя прочувствовать всю уязвимость человеческого «я».

                                          Photo: © Ascaf

Музыкальная ткань, собранная Максимом Варратом (alter ego Нахарина), поначалу столь же элегантна, как и пустая сцена: элегические арпеджио виолончелей Дэвида Дарлинга сталкиваются с тягучим саспенсом Бадаламенти и цифровым хаосом от Autechre. Но ближе к финалу музыка исчезает, уступая место настоящему саунд-террору – сцену и зал буквально затапливают истошный девичий плач и крики. На фоне этих рыданий предыдущая музыка The Field кажется детским лепетом. Плач взрывает безопасные границы театра, побуждая особо нервных граждан в возрасте покидать зал.

А когда плач умолкает, серая стена становится краем небытия. Танцовщики один за другим поднимаются на нее и падают спиной вперед в никуда. Без страховки, без пафоса, просто брык – и нету человека. Выглядит это феноменально жутко и чертовски стильно. Когда стена пустеет, понимаешь: Нахарин снова всех переиграл. Вот публика и отбивает ладони в кровь, требуя добавки. Потому что так красиво падать в бездну не умеет больше никто.