Царь-челло. Миша Майский сыграл «Shelomo» в Тель-Авиве

И тут на сцену вышел Миша Майский – в фирменной шелковой хламиде, с серебряной гривой пророка и лицом человека, который только что лично беседовал с неопалимой купиной. Лицом абсолютно библейским – казалось, что «Shelomo» играл не кто иной как царь Соломон in propria persona.

Еще казалось, что Эрнест Блох писал своего царя Соломона специально под этот профиль и эти широкие, почти барочные жесты. Виолончель у Майского говорила абсолютно человеческим голосом, то баритоном, то басом профундо, вздыхала, стонала, рыдала в голос. Маэстро не экономил эмоции, в его трактовке Экклезиаст меланхолично и вдохновенно размышлял о суете сует, транслируя мудрость и одиночество правителя, отдавая всю душу без остатка. Это было дико харизматично и очень искренне.

                                Photo by © Lina Goncharsky

Казалось бы, партитура, выученная до последней ферматы, исхоженная вдоль и поперек – но Майский не просто играет Соломона; он его эксгумирует из толщи библейского песка. Его виолончель работы Доменико Монтаньяны – поющая гортань. Звук – плотный, вибрирующий на грани человеческого крика. Речь – ветхозаветная кардиограмма, от громоподобных, гортанных проклятий до интимнейшего пианиссимо, когда смычок едва касался струны, и тишина в зале становилась осязаемой, как стена плача.

В этой неистовой экспрессии невозможно было не расслышать личный исход самого Майского. Музыкант, прошедший через кошмар советской тюрьмы и горьковский лагерь, променявший советское небытие на израильскую пустыню в 1972-м, играет Блоха не как абстрактную ориентальную фантазию. Для него этот стон виолончели – отзвук вечного еврейского скитальчества, плач по потерянному и обретенному дому. Судьба Майского, вплетенная в судьбу Израиля, резонировала в каждой ноте: это была музыка преодоления, где за каждым трагическим пассажем угадывалась непреклонная воля к жизни. Да и оркестр, основанный Брониславом Хуберманом как убежище для спасенных от Катастрофы музыкантов, отзывался Майскому на каком-то генетическом уровне – это был диалог выживших, обретших свой голос.

                                Photo by © Lina Goncharsky

 Невероятный Лахав Шани за дирижерским пультом читал еврейскую рапсодию Блоха абсолютно по-своему – как и все прочие партитуры, которые благодаря ему помолодели, обрели второе дыхание и много чего о себе узнали. Это был совершенно иной «Shelomo», не такой, что в 1988-м записал у нас с Майским Бернстайн – эталонная, сочащаяся слезами фонограмма; скорее, это был диалог эпох. В финале, когда виолончельное соло буквально растаяло в глухом, басовом мареве оркестра, стало ясно: музыка все-таки одержала победу над суетой сует.

Оркестровая палитра в этот вечер дышала сложной, модернистской колористикой – здесь вам и прозрачность слоев, и грозный рельеф меди, и почти импрессионистская деликатность. Лахав виртуозно разделил плотную блоховскую фактуру, заставив струнные звучать не сплошной стеной, а звенящим, прозрачным маревом, сквозь которое проступал сольный голос. Медные духовые под его рукой взрывались грозно, хлестко, пугающе, напоминая иерихонские трубы, несущие пророчество. В тихих эпизодах Шани извлекал из деревянных духовых почти осязаемые акварельные краски, рисовавшие не то миражи в пустыне, не то зыбкие контуры древнего Иерусалима.

                             Photo by © Lina Goncharsky

На бис Майский с ИФО сыграли «Молитву» Блоха – в сочетании с его внешностью и тем, как всем телом, с покачиваниями корпуса (так истово и абсолютно бессознательно качаются у Стены Плача или на субботней службе во время чтения Торы), он проживал каждую ноту, исполнение этого опуса превратилось в настоящее священнодействие. Виолончель теперь звучала как канторская речь, Майский же ушел в абсолютный транс. Оркестр под управлением Лахава Шани почти не вмешивался в процесс, лишь бережно создавал зыбкое, парящее звуковое облако, стараясь не нарушить это личное предстояние маэстро перед вечностью.

Публика, разумеется, устроила стоячую овацию – против такой библейской харизмы устоять невозможно.

                                 Photo by © Lina Goncharsky

Тель-Авив, Израильская филармония, 24 октября 2026