Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу.

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.

Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.

Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?

Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

За пределами пророчеств: «Нострадамус» Нади Тимофеевой

05.11.2026Лина Гончарская

«Иерусалимский балет» станцевал предсказания людей, которым открылось больше, чем другим

Вот она и состоялась, премьера «Нострадамуса», и хотя мне пару недель назад удалось подглядеть эскизы декораций, я и представить не могла, что золотая клетка может носить хабит с надвинутым куколем – облачение католических монахов, а по сути доминиканцев-инквизиторов, псов Господних; внутри этих золотых прутьев танец сжимается до судорожного, почти экспрессионистского излома – балерины «Иерусалимского балета» буквально бьются пуантами о металл, и в этой несвободе, в невозможности раскрыть шаг до привычного академического размаха, рождается абсолютно непривычное действо.

Худрук труппы Надя Тимофеева сама всё это придумала – и костюмы, и декорации, хотя здесь их не разделить, они и костюмы, и декорации одновременно (где это видано?). Гран-батманы обрываются об решетку, черные балахоны серебрятся в свете звезд, физик Эйнштейн пытается прочертить свои траектории вокруг оголившихся монашеских фигур, словно пытаясь обогнуть саму историю. Клетки, клетки – те, кто казались властителями и надзирателями, сами оказываются частью системы несвободы; обнажаются, парят над сценой – к финалу они пусты, но очертания их повторяют силуэты прежних ряс. Освобождение состоялось, сама архитектура заточения никуда не исчезла.

На сей раз «Иерусалимский балет» зашел с козырей – Надя Тимофеева задумала полифонический балет о судьбах человечества, призвав в союзники Чайковского, Пярта, Рихарда Второго Штрауса, Адамса и нейросети. В хореографические пророки новой постановки назначен Мишель Нострадамус, компанию предсказателю составили пражский Махараль и Альберт Эйнштейн, а в соавторы концепции либретто был взят искусственный интеллект, который даже устроил Наде очную ставку с прорицателем (известно, что беседовали они не только о балете). Для хореографа, воспитанного на строгих канонах вагановской школы и жесткой неоклассике, такой прыжок в метафизику – шаг отчаянный. Однако попытка перевести теорию относительности и глиняную пластику клипотических монстров на язык академического pointe work сработала на все сто – мне даже показалось, что балеринкам удалось выразить на пуантах формулу E=mc², особенно в сценах с Эйнштейном.

Этот философский синкретизм Надя Тимофеева с Инной Полонской облачили в костюмы, балансирующие на грани готического экспрессионизма и футуристического минимализма. Когда затейливые конструкции начинали движение, ведомые спрятанными внутри артистами, по залу прокатывался осязаемый холодок. Огромные силуэты буквально пытались поглотить первопроходцев, рискнувших заглянуть за пределы своего времени. И прежде всего, разумеется, заглавного героя – Ами Хойен в роли Нострадамуса существовал в пространстве как человек, пытающийся нащупать связь с окружающим миром, в партии его много было партерных движений, скольжений, перемещений по белой и лиловой ткани, расстеленной на сцене; находясь в непосредственном контакте с землей, Нострадамус будто пытался прочесть на ней собственные видения. В какой-то момент в руках его даже появился глобус – тут-то он не просто модель Вселенной, но предмет, который можно вращать, надеясь, что вместе с ним повернется и механизм мироздания. К слову, Нострадамус в спектакле гол (разве что трусы телесного цвета присутствуют) – минимум внешней характерности, почти обнаженное человеческое тело; никакой вам не парадный пророк, но человек, вынужденный жить один на один с открывшимся ему знанием.

Свет Ивана Кайгородова & Марии Журавлёвой творит чудеса. Он заставляет золото клеток то зловеще пылать, превращая сцену в подобие инквизиторского костра, то гаснуть до тусклого, мертвенного блеска старых окладов. В иные моменты свет честно пытается зонировать хаос вселенной – тем паче тьма инквизиции контрастирует со светом человеческого разума и науки. Световые пятна режут сцену на временные зоны: шаг влево – и ты в шестнадцатом веке, шаг вправо – и вокруг тебя уже гнутся пространства Эйнштейна.

Особенно всем нам пришлась сцена создания Голема: из бесформенной материи постепенно возникало нечто, чему/кому предстояло обрести собственную жизнь. И опять пленила Анаэль Затейкин (эта балерина несомненно переживает пору своего расцвета): ее Голем поначалу неподвижен, он как бы еще не отделился от глины, затем угловато-неклюж – ему ведь только предстоит освоить собственную телесность, но вскоре движение сменяется силой, а сила – разрушением. Низкие положения корпуса, тяжелые выпады, широкие размашистые движения рук – передать на сцене переход от неодушевленной материи к живому, но лишенному человеческого понимания существу, от пластики хтонической и вязкой к сильфидной полетности без выдающихся актерских и пластических способностей Анаэль было бы непросто.

Кстати, именно в этом образе ожившего изваяния скрывается неожиданное историческое эхо. В 1927 году «мать еврейского авангардного балета и пантомимы» Вера Шабшай работала над пластическим воплощением Голема в московском еврейском театре «Фрайкунст». Тогда хореограф сместила фокус на внутреннюю трагедию существа – хореография передавала страх Голема перед собственным телом, его неуклюжие попытки познать мир и фатальный финал деактивации. Почти столетие спустя Надя Тимофеева вновь обратилась к пражской легенде об искусственном человеке, созданном для защиты общины. И речь здесь не только о тематической, но и о личной связи: Надя училась в МАХУ у дочери Веры Шабшай Натальи Львовны, которая тоже живет сейчас в Израиле.

Ну и музыка, музыка – как же без нее? Партитуру балета Надя сложила из увертюры «1812 год» и Шестой симфонии Чайковского, из «Cantus in memoriam Benjamin Britten» Арво Пярта и шаманских барабанов, из «Oyf’n Pripetshok» и опусов Джона Адамса и даже из штраусовских «Веселых проделок Тиля Уленшпигеля» – последние сопровождали очаровательную сценку с шестью балеринками-планетами и солнцем-Бецалелем (красавец-этуаль Михаил Боцок), вокруг которого они вращались. Штраусовский насмешник и нарушитель благопристойного порядка резвился где-то над сценой назло инквизиции и, кажется, показывал язык тотальному контролю над инакомыслием.

Нострадамус исследует мир буквально всем телом, скользя по земле, а его планеты словно существуют по другим законам физики – на кончиках пальцев.

Использование ИИ в качестве Голема нашего времени, о котором Надя рассказала перед премьерой, – это, скорее, дань скромности хореографа: балет всё еще сочиняют люди, и, к счастью для зрителя, человеческих сомнений и живой экспрессии в пластике артистов «Иерусалимского балета» больше, чем алгоритмической безупречности. Да и вдохнуть жизнь в страшный золотой конвой, заставить зрителя сопереживать живому телу, зажатому между семью капюшонами, – это уже чистая победа человеческого режиссерского калибра Нади Тимофеевой.

Даты грядущих спектаклей