home
Что посмотреть

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

В зоне исключительности

05.09.2018Лина Гончарская

В иерусалимском зале YMCA – затейливом триедином здании эклектичной архитектуры – открылся 21-й Международный фестиваль камерной музыки под руководством Елены Башкировой. Необычное для пришельцев из Тель-Авива строение с башней-колокольней в стиле ар деко и псевдоантичными портиками расположено рядом с мельницей Монтефиори, в самом центре Старого города. Вы вполне можете пройти туда по Via Dolorosa; во всяком случае, вчера это было бы в самый раз, ибо вторая половина концерта-открытия – где публика с благословения Гидона Кремера заглянула в такой de profundis, что куда там простым смертным, – в некотором смысле повторяла горький и скорбный путь Христа на Голгофу.

Очаровательный худрук фестиваля Елена Башкирова выстроила драматургически стройную программу – от милого салонного музицирования в духе шубертиад (открыл концерт, кстати, именно Шуберт) к рвущей аорту трагедии шекспировского толка. Перемена звуковых одежд от номера к номеру впечатляла: семь Песен без слов Мендельсона, сыгранные Башкировой и Бронфманом в четыре руки, были облачены в флеровые платьица с оборками, брюки с манжетами и рединготы; белоснежные крахмальные воротнички добавляли музыке элегантности и строгости. Тогда как мендельсоновские же песни «...oder soll es Tod bedeuten?» в ювелирном исполнении молодежного Модильяни-квартета и певицы Анны Самуил оказались скроены на иной манер: мрачный германский эстет Ариберт Райман переодел их в наряды сугубо эклектичные пандан собственной музыке. Восемь песен, на сей раз обретшие дар вокальной речи, соединялись друг с другом с помощью intermezzi или, если угодно, инструментальных ритурнелей, в которых Райман попытался повторно интерпретировать идиомы Мендельсона – с привязкой к тематическому материалу исходника и к нашему времени. Получилось нечто вроде уэйка финнеганов, да простят меня поклонники Джойса и Анри Волохонского; некая безусловно условная музыка, вобравшая в свои диссонансы все отрицательно заряженные эмоции разменявшего третий десяток века (к слову, разменял таковой и JCMF, так что всё логично).

На пике вечера случилось историческое (без преувеличения) исполнение ми-минорного Фортепианного трио № 2 Шостаковича памяти Соллертинского, которого и отмолили, и отпели пианист Ефим Бронфман, скрипач Гидон Кремер и виолончелистка Гиедре Дирванаускайте, причем сразу, с первых виолончельных флажолетов стало ясно, что все трое находятся в зоне исключительности. У каждого из трех музыкантов – свой храм, свой приход. Тем удивительнее и ценнее их ансамбль, их безусловное взаимопонимание. Невероятную по степени трагичности музыку Шостаковича трио музыкантов затянуло в корсет опустевшего времени – дабы поведать о жизни в присутствии смерти. Смерти, чьи песни и пляски выливаются то в фальшиво-назойливое остинато, то в скерцо, то в пассакалию. Невидимая в первой части, смерть сбрасывает шапку-невидимку во второй, прикрываясь туалетами Адама и Евы, от которых веет ужасом небытия. Тишина здесь производит оглушительное впечатление, такое же как piano; она проникает под поверхность звуков, которые порой лишь подразумеваются. Из этой тишины вырастает финальный танец a la фрейлахс, сочиненный Шостаковичем на диво аутентично, впору облачить его в лапсердак и ермолку; он возникнет исподволь, из шепота кудесника-пианиста Бронфмана и продолжится клезмерской скрипкой Кремера, сколь очевидного, столь невероятного – оба соприкасаются с музыкой Шостаковича чуть ли не на уровне физиологии, донося до зала свое личное / отстраненное к ней отношение. Надлом, громкий стон, вакханалия и мучительное угасание словно рифмуются изнутри, позволяя слушателю присутствовать при том, что наступает после. А вас до самого последнего момента тишины завораживает мысль о том, как музыкально-прекрасно может быть страдание.

Шостакович, который так и не ушел во внутреннюю эмиграцию – как и благородный интеллигент Гидон Кремер, феноменальный скрипач, последний из могикан с удивительной улыбкой, «ин@родный артист», пытающийся изменить мир к лучшему, – невероятно ценил музыку Мечислава Вайнберга, числившего себя по ведомству ученика Дмитрия Дмитриевича, хотя таковым не являлся. 24 виолончельные «Прелюдии к утраченному времени» Вайнберга, в оригинале написанные для Ростроповича, звучали после антракта в скрипичной версии Кремера и сопровождались его же видеоинсталляцией, составленной из работ 1960-х годов литовского фотографа Антанаса Суткуса. Каждой хрупкой и пронзительно-печальной прелюдии скрипач дал название и объединил их в весьма оригинальную форму, ибо фотографии выплывают и исчезают на экране позади солиста в точно назначенное время, то убивая мгновение, то четко фиксируя его отпечатанный во времени и в музыке статус. Самоощущение композитора (Вайнберг, зять Михоэлса и опосредованный фигурант «дела врачей», оказался на скрещении двух Via Dolorosa сталинских времен) & советского человека эпохи 60-х, окруженного колючей проволокой и бредущего к своей Голгофе, буквально окружало со всех сторон слушательское я, заставляя вас пересмотреть свое отношение к культурной памяти. Ибо на фотографиях Суткуса эта память перемолота в страшный фарш из человечины, и каждое изображение ведет диалог с музыкой, которую Кремер посвятил «всем, пережившим страдания и насилие». Чуткое ухо уловит цитаты из Шостаковича, Моцарта и Шумана, а также самоцитату из знаковой для Вайнберга оперы «Пассажирка», а зоркий глаз, не исключено, разглядит в тени миниатюрной сарабанды призрак Баха.

Гидон Кремер оказался тонким постановщиком: он сумел передать ощущение несвободы, страха, мутного отчаяния движущейся к закату бескрайней империи. И еще на снимках, явленных из глубины черного экрана, много серьезных и радостных советских детей, ведь СССР – страна безоблачного детства, за которое, конечно, спасибо товарищу Сталину и его последователям. «Воображаемые диалоги» ведут у Кремера самые низкие и самые высокие регистры, лирические мелодии сталкиваются с сухими пиццикато; но, знаете, вопреки всему, есть в этом органично сконструированном прошлом что-то обнадеживающее.

Фото: Dan Porges


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2018
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson