home
Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Хофеш Шехтер: «Я не стремлюсь быть оригинальным, я хочу быть настоящим»

10.11.2019Маша Хинич

Один из главных героев фестиваля «Лондон в  Тель-Авиве» о Grand Finale как о конце жизни, конце культуры и конце света

                 Хофеш Шехтер. Фото: Victor Frankowski 

– Хофеш, ты возвращаешься в Израиль в качестве известного европейского хореографа – после того как уехал из страны в Лондон через Францию в 2002 году. Длинный путь в 17 лет; ты, вне сомнения, изменился за эти годы...

– До отъезда в Париж, а затем в Англию, я жил в Израиле 21 год. Успел ли я сформироваться как личность к этому возрасту? Не знаю. А как я изменился? Прежде всего, постарел. Но вообще-то много чего изменилось. Мне кажется, я стал поспокойнее. Поменялись приоритеты. Когда я приехал в Лондон, у меня не было никакой конкретной цели, я не знал, чего я хочу, был довольно-таки потерян. Я переехал вместе с подругой, можно сказать, бежал из Израиля, от местных реалий, искал в Англии убежища, чтобы скрыться там и подумать обо всем спокойно. Немного забавно, что в качестве «тихой заводи» я выбрал Лондон, но так или иначе, я хотел пожить в этом городе и понять, чем я хочу заняться.

– Ты хотел обратиться к танцу или к музыке в первую очередь? Ты ведь и музыкант, и танцор, успел поучиться и тому, и другому. Или ты изначально предполагал, что сможешь сочетать эти сферы?

– Меня очень привлекала музыка. Ко времени переезда в Англию я уже немало лет существовал в мире танца, но не был убежден, что это для меня. Сейчас это странно звучит, но я неуверенно себя чувствовал как танцовщик. В конце концов я определил для себя сочетание «музыка и хореография», и меня это захватило: творить музыку и хореографию вместе, одновременно. «Два» слилось в совершенное для меня «одно».

– И этим совершенным «одним» ты занимаешься по сей день, превратив его в «единое».

– Это так, но когда ты спрашиваешь, как я изменился за эти годы, то я понимаю, что и сегодня не вполне уверен в том, чем занимаюсь. Я все еще ищу себя, то, что я хочу делать в жизни…

– А сколько тебе лет, если не секрет?

– Сорок четыре.

– Что ж, это прекрасно, если человек в 44 года задает себе такие вопросы. Не каждый может себе такое позволить.

– Думаю, мне очень повезло, если можно верить в везение, в удачу. Я делаю некую работу, которой интересуется очень много людей, многим она нравится, и это превращает, в свою очередь, мою жизнь в нечто очень интересное и для меня самого. Но этот успех – внешняя сторона. А внутри себя, мне всегда хочется делать то, что мне любопытно, что обогащает меня. Гм… может, я и не изменился – так было со мной и в юности.

– Но балеты твои стали другими, совсем другими. Я помню твои ранние постановки.

– Да, это так. Меняется язык движения. Я работаю с танцорами много лет, с некоторыми – больше десятилетия. Мы фокусируемся на сущности движения, его развитии, на его сложности, метаморфозах, фигурации, запутывании: что, к примеру, можно сделать, когда на сцене 10-14 танцовщиков? И не только с точки зрения техники танца, но и в содержании движения. Как вовлечь танцовщиков в создание композиции? Чем дольше ты занимаешься каким-то делом, тем больше ты в нем совершенствуешься. Я занимаюсь хореографией 15 лет. И, конечно, я чувствую, что моя работа становится гораздо более точной, более сложной, увеличивается диапазон тех вещей, что входят в мое понимание хореографии.

– В конце ноября ты привозишь в Израиль постановку с очень обязывающим, во всяком случае, с моей точки зрения, названием «Grand Finale». Это нечто грандиозное, или это подведение итогов, или вообще шутка, какой-то намек, или, быть может, приманка для зрителя? Можно по-разному трактовать это название, кто бы его ни придумал – ты или твой промоутер.

– Я сам его придумал, и, наверное, определение «шутка» больше всего подходит в данном случае. Трудно словами описать то, что происходит на сцене. В этом спектакле очень много посвящено «финалам», завершениям чего-либо. Это конец жизни, конец культуры, конец света, то есть довольно апокалипсические вещи. Очень много в этой работе посвящено смерти, и назвать работу, посвященную смерти, «Grand Finale», по-моему, забавно. Быть может, даже обнадеживающе.

– Довольно дерзко, однако…

– Связывать грустное и смешное принято в израильской, еврейской культуре. Юмор – это ведь способ противостоять трагедиям. Я считаю, это очень здоровый, правильный путь: тяжелые, трагические, фатальные вещи соединить с насмешкой, с юмором, который снимает это напряжение, эту тяжесть. Так что, думаю, название очень вдохновляющее, иначе я бы его не дал своему балету. В нем есть также что-то непонятное, что вызывает вопросы, как, собственно, и должно быть: публика приходит на спектакль, привлеченная названием, которое вызывает у нее недоумение, и спектакль затягивает публику, зрители пытаются ответить на эти вопросы.

 

– Ты упомянул израильскую, еврейскую культуру. Связан ли ты с еврейской жизнью в Лондоне? Или ты независим от всех – как индивидуум и как хореограф?

– Когда я приехал в Англию, то отдалился от всех и всего. Вообще, когда приезжаешь в другую страну, то стараешься понять в первую очередь именно свое настоящее, а не свое прошлое. Конечно, у меня есть друзья-израильтяне в Лондоне, но живу я не в еврейском районе и не стремлюсь специально быть частью «хамулы».

Хофеш Шехтер родился в Иерусалиме и там же закончил Академию музыки и танца, где изучал классическое фортепиано. Успел побывать рок-музыкантом, танцевал с ансамблем «Бат-Шева», танцевал даже на сцене Израильской оперы в спектакле «Любовный напиток», а затем уехал учиться музыке на ударных инструментах в Париж, а позже, в 2002 году, – в Лондон, где поначалу сотрудничал с труппой Ясмин Вардимон. В 2003 году он поставил свой первый спектакль – «Фрагменты». В 2004-м стал штатным артистом лондонского центра The Place, создал балет «Культ» в сотрудничестве с Sadler’s Wells Theatre, удостоенный приза «Выбор зрителей», а в 2008 году основал собственную труппу, с которой работает над постановками и как хореограф, и как композитор.

– Твой профессиональный стиль всегда сравнивают со стилем «гага» Оада Нахарина, со стилем «Бат-Шевы», который насквозь пропитан израильской культурой.

– Это естественно. «Бат-Шева» Оада Нахарина – мой дом и моя школа. Там я вырос. Оад, можно сказать, «отец» моей хореографии. Конечно, я испытал много других влияний, но я танцевал в молодежной группе «Бат-Шевы» с 18 лет, а с 20 лет – в основном ансамбле «Бат-Шева». Я был очень молод, поэтому влияние «Бат-Шевы» оказалось очень существенно, и, надеюсь, очень позитивно. Одна из самых важных вещей, которой я научился от Оада Нахарина – это умение найти себя, свою внутреннюю свободу. И с помощью этой внутренней свободы определить свой собственный голос, то, что я хочу сказать, чем хочу поделиться с публикой. Многое я почерпнул и от других хореографов, которые работали в свое время с «Бат-Шевой».

Поначалу мне было трудно. Так всегда происходит, когда ищешь свой собственный голос. Но потом я «отпустил» и сказал себе: мне повезло учиться у прекрасных педагогов и, конечно, влияния – это очень важная, здоровая и естественная вещь, но только в том случае, когда нашел и говоришь своим собственным голосом. Поэтому я думаю, что самое важное в моей работе – это честность на сцене. У меня нет цели создать нечто оригинальное, а есть цель создать нечто настоящее, подлинное.

– В поисках этого настоящего ты все время что-то создаешь, изобретаешь.

– Когда «сплетаешь» хореографию, на тебя оказывает влияние всё то, что с тобой случалось в жизни. Когда ты придумываешь движения, то тобой движет что-то, что происходило с тобой в прошлом. Когда ты ищешь подсказку – то интуитивно, даже инстинктивно используешь то, что с происходит с тобой в эту минуту. Это очень трудно объяснить. Что такое «изобретение»? Это воплощение того нечто, что происходит с тобой вдруг, неожиданно. Думаю, мой талант заключается в том, что я не отступаю, я пробую снова и снова, и поэтому даже статистически, когда делаешь так много попыток, в конце концов происходит что-то новое. Кроме того, существует и копание в себе, самоинтерпретация: я слишком много думаю – так много, что, в конце концов, устаю и ломаюсь. И в момент «ломки» и случается самое интересное. Вдруг рождается что-то, что не есть я, и даже мне не подконтрольно. То есть в тот момент, когда я теряю контроль, и случается что-то новое. Как во сне. Я ведь увидел сценографию Grand Finale во сне. Пересказал свой сон художнику Тому Скотту, и он смог его восстановить, построив из японской рисовой бумаги здания, которые плавно передвигают по сцене танцовщики – так, как будто они плывут на них. Но говорить о процессе творчества в целом непросто. Он очень сложен, идет страшно напряженная игра между разумом и эмоциями.

– И при этом ты должен переводить вещи из ментальной в физическую плоскость.

– В физическую, в эмоциональную, в удовольствие... Я наслаждаюсь тем, что создаю и музыку, и движение на сцене, и это такое соединение, которое невозможно разделить на фракции, на отдельные элементы. Как похлебку. Ведь когда пробуешь похлебку, то чувствуешь сразу все вкусы вместе. Ты можешь попробовать «расшифровать», сколько в ней соли, овощей или паприки, но, в конце концов, это вкус всего вместе, и это то, что мне нравится.

– И вот ты сварил эту похлебку, и получил два серьезных приза: Премию Лоренса Оливье и Tony Award за хореографию к бродвейскому «Скрипачу на крыше». Что ты чувствуешь, являясь лауреатом таких премий? Это деньги, престиж, строчка в резюме, что еще? 

– Это очень приятно. Но всё это временно, поверхностно. Мнение публики ведь может измениться, хотя приятно осознавать, что твоя работа высоко оценена, что много людей получили эмоциональный заряд. Ну и практическая сторона, конечно, существует: завоевав такой приз, ты получаешь и большую поддержку спонсоров. Это означает, что у меня будут средства на продолжение моей работы.

Но глубоко внутрь всё это не проникает. Потому что когда на следующий день после церемонии вручения премии ты приходишь в студию, то должен придумать что-то новое, а всё, что случилось раньше, уже неважно. Прекрасно, когда у тебя есть деньги на проект, танцоры, студия и театральные сцены, но, когда ты приходишь в репетиционный зал, внешнее растворяется, и надо снова начинать работу. Можно даже бояться этих призов, рассматривать их как угрозу будущего провала – а вдруг ты не оправдаешь в следующий раз ожидания критиков и публики?! А можно относиться к ним, как к поощрению: вот, в тебя верят, твоя работа нравится многим людям, и это прибавляет энергии. Но вообще говоря, больше, чем пару часов, меня это не занимает, я слишком занят.

– Поговорим немного о фестивале «Лондон в Тель-Авиве». Я процитирую твое же высказывание: ты сказал, что совсем не чувствуешь себя посланником английской культуры. В таком случае, можешь ли ты сказать, что твоя труппа стала частью лондонского культурного нарратива?

– Я сказал, что не чувствую себя посланником чего-либо и кого-либо. Я израильтянин, который живет в Лондоне уже 17 лет, городе, в котором сталкивается множество культур, и, конечно, моя работа находится под их влиянием. Кроме того, нас финансирует британское министерство культуры. Приходится соответствовать.

–Театр Sadler's Wells – это дом твоей группы?

– Я независимый хореограф, но меня связывают с Sadler's Wells некие отношения. Они субсидируют все наши проекты, а я у них associated artist. У меня есть офис в центре Лондона, но собственной студии у нас нет, поскольку Лондон очень дорогой город, а мы много путешествуем. Поэтому время от времени мы арендуем залы. Нам помогают различные британские финансовые институты, и, конечно, мне интересно участвовать в таком фестивале, который показывает в Тель-Авиве работу израильтянина, наполовину ставшего британцем. Но, в сущности, то, что важно мне в конечном счете – это впечатление, ассоциации, переживания зрителей, их печаль и их радость.

Grand Finale будет показан на сцене Тель-Авивского Оперного театра имени Шломо Лахата с 27 по 30 ноября. Заказ билетов здесь.

Фото сцен из Grand Finale: Rahi Rezvani


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2019
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson