home
Что посмотреть

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

Сцены из супружеской жизни

Театр «Гешер» совместно с тель-авивским Камерным поставили спектакль на вечный сюжет Ингмара Бергмана – «Сцены из супружеской жизни». По химическому составу крови этот спектакль довольно схож с бергмановским оригиналом; вероятно, оттого столь естественна игра двух актеров, Итая Тирана и Эфрат Бен-Цур. До того, что её и игрой-то сложно назвать, а если и так, то игрой в высшей совершенной степени.
Режиссер постановки Гилад Кимхи не только исследует под микроскопом грамматику эмоций, механизмы связи между мужчиной и женщиной – он, вслед за Бергманом, производит аутопсию современной супружеской жизни вообще. И жизнь эта, тесная и душная, как чужой ботинок, засасывает в себя зрителя. В ботинке к тому же оказывается камешек, и это уже сущий ад. «Ад – это другие», говорил Сартр. «Но когда другие перестают вам принадлежать, ад становится раем», мог бы сказать Бергман.

Раннего Шекспира, или «Как вам это понравится»

В тель-авивском Камерном театре играют пьесу «Как вам это понравится» в постановке Уди Бен-Моше. Точнее, ломают комедию, где при дворе свергнутого герцога плетутся интриги, а в заповедном лесу бродят счастливые и далекие от политики & практической жизни странники, изгнанники, философствующие актеры. В пространстве «дворец» – холод и тьма, люди с лицами наемных убийц; в пространстве «лес» – листва, и поэзия, и овечки с лицами добрых клоунов. Видеоарт и селфи, юмор века катастроф и скоростей – в переводе Дана Альмагора есть место дню сегодняшнему. И это нормально, думается, Шекспир бы оценил.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Гали-Дана Зингер: «Налегке нелегко»

15.09.2013Лина Гончарская

Иерусалимский поэт Гали-Дана Зингер выпустила новую книгу – «Точки схода. Точка исчезновения». Еще одно собрание раритетов – прозрачных, музыкальных, магически притягательных. Цепляющих и вовлекающих в языковую игру. Сквозящих аллюзией и метафорой откуда-то извне, из прошлых и будущих жизней. Впрочем, автор книги однажды предложила стратегию: «хватит говорить о словах, говорите словами». Поэтому мы решили поговорить с ней – о ней.

- Гали-Дана, люди с питерской родословной обычно выбирают для израильского жития-бытия Иерусалим. В отличие от москвичей, предпочитающих селиться в Тель-Авиве (разумеется, есть исключения). Когда ты впервые поняла, что Иерусалим – твой город?

- Мне кажется, я всегда это знала. Конечно, сравнение двух обремененных мифологией городов напрашивается, всем хочется провести параллель между колыбелью трех революций и городом трех религий, но, должна заметить, она не всегда и не для всех срабатывает. Например, Москва, город на семи холмах, и Иерусалим запросто могут встать в оппозицию к приморским, плоским, построенным по плану, «западническим» Петербургу и Тель-Авиву. Да и запутанное распределение «столичности» между этими четырьмя городами позволяет сопоставлять их, как заблагорассудится.

- Контекст, в котором существует твоя над-городская жизнь, – это поэтический текст, видимый и слышимый, и визуальное искусство – фотографии, коллажи, диафильмы. Порой текст и изображение соединяются, коллажи проникают в стихи; порой, в паузах между стихами, возникает то, что ты называешь vice-verses, вице-стихи… 

- Vice-verses я называю только коллажи. Причина проста: я занималась коллажами в периоды затянувшегося молчания, и, так же как стихи складываются из готовых слов, они складывались из готовых визуальных образов, я бы даже сказала, что они возникали на языке жестов. Стихами их можно было назвать только со множеством оговорок, определение vice-verses – само напрашивалось, со всеми возможными вариантами перевода: от вице-стихов и до дефективных стихов. И к этой полусловарной справке мне трудно что-нибудь добавить, поскольку для меня это пространство совершенно невербальное. Хотя однажды я обнаружила, что множество коллажей определенного периода напрямую соотносятся с одним моим стихотворением, очень удивилась и добавила его в получившуюся книгу.

- Иногда ты скрываешься под псевдонимом (или маской?). Когда-то «за тебя» писала Адель Килька (ее книга, «Из. 1985» была издана в Иерусалиме в 1992-м). Затем пришел черед мужской ипостаси Гали-Даны Зингер – Иннокентия Анского, создателя нового жанра «диафильма». Есть у тебя еще один псевдоним – Нега Грезина, под которым вы с Некодом фигурируете на страницах журнала «Двоеточие». Где граница между тобой – и твоими alter ego? Являются ли эти вымышленные персонажи таковыми? Кто они – твои антагонисты или, скорее, близнецы?

- Каждый такой случай нужно рассматривать отдельно. Но ни в одном из них я не чувствую, что скрываюсь. Скорее, освобождаю, уступаю место кому-то. Где находится это освобожденное пространство: во мне или вовне? Этого я не знаю. Может быть, и там, и там. Ближе всего мне образ медиума, проводника (или полупроводника, тут уж как повезет). Собственное «я» мне естественнее всего воспринимать, как тонкую перегородку между мирами. Чем она прозрачнее, чем она дырявей, тем лучше соответствует своему назначению.

С Негой Грезиной ситуация вообще другая, сугубо прикладная. В некоторых случаях, когда мы с Некодом делали что-то вместе и это что-то выбивалось из ряда наших обычных занятий, допустим, перевод с немецкого (Некод делает подстрочник, я перевожу) или гротескно-серьезное предисловие к антологии, мы подписывались не двумя именами, а этой анаграммой. Это секрет Полишинеля, мы его никогда не скрывали и не охраняли.

Адель Килька приснилась мне когда-то давно, еще в Ленинграде. В те времена, когда вопрос, какой должна быть современная поэзия, казался мне животрепещущим. Вот Адель и дала мне свой ответ на этот вопрос. И принесла с собой свою книжку, в которую мне удалось заглянуть. Удивительнее всего, что мне удалось не только запомнить несколько словосочетаний, но и составить общее представление о книге. Проснулась я совершенно потрясенной увиденным – и подавленной тем, что, как говорила Леночка в «Сказке» Хармса, «такая сказка уже есть». Некоду пришлось довольно долго вправлять мне мозги, чтоб стряхнуть с меня сонную оторопь и убедить в том, что «такую сказку» теперь нужно написать. Так что не она писала за меня, а я за нее.

Анский возник уже после того, как были написаны некоторые его стихотворения. У меня возникла потребность освободить их от того, что читатели знали или думали, что знают, обо мне. Сперва появился ник – nik_t_o_2 (желание назваться Никем не покидает человечество еще со времен Одиссея), потом – имя Иннокентий в честь Иннокентия Анненского, подписавшего свою первую книгу стихов «Тихие песни» Ник. Т-о, и, под конец, фамилия – в честь Соломона Ан-ского, кроме всего прочего собравшего и пересказавшего народные истории о пражском големе.

- Два – во многом «твоя» цифра: достаточно вспомнить журнал «Двоеточие», твое существование в двух параллельных вселенных – вербальной и визуальной, двуединство с Некодом Зингером, наконец… Для несведущих поясню: жизнь с художником и писателем Некодом Зингером, твоей второй половиной, отмечена совместными выставками и книжными иллюстрациями, совместными переводами, совместным редактированием журналов. Можно добавить к этому еще одну параллель: одновременное пребывание в русле двух языков (русский – иврит) и двух культур (российской и израильской). Кстати, и журнал «Двоеточие» выходил на двух языках – равно как и твоя передача на радио «Двухголосье»… С чем связана эта двоичность, парность, дуальность? Может, с тем, что ты так емко выразила в книге «Осажденный Ярусарим»?

Отрадно сознавать, что оба слова,
из одного быв извлеченны корня,
двумя стволами разветвили крону.

- Ты почти все двойчатки и перечислила. Можно добавить, что сейчас у меня две собаки. 

Но где два, там и три. Как в «В разговоре с мумией» Эдгара Аллена По: «А где два, там и три, разницы почти никакой». Хотя третью собаку мы не решились взять, три – не менее значимое для меня число. Три страны – Россия, Латвия, Израиль. Три журнала – «И.О.», «Двоеточие» и детский журнал «Точка, точка, запятая» и в его названии – три знака препинания. Три языка: русский, иврит, английский. Ты, может быть, не знаешь, но был у меня период в жизни, когда я писала английские стихи. И еще есть любимые 11 и 22 (по числу букв ивритского алфавита).

- Кстати, об «Осажденном Ярусариме»: в этом неологизме читается и Рим, и Яр, и Торквато Тассо… Что еще?

- И ярусы, и даже рус., сокращение, так в школьном дневнике мы писали: «рус. яз.», «лит-ра» и «физ-ра», иначе они не вмещались в колонку расписания уроков. И, само собой разумеется, Иерусалим. У редакторов всяких печатных органов, где публиковались рецензии на эту книжку, возникало непреодолимое желание превратить Ярусарим в Ярусалим.

- Мне вспомнилось сейчас, как редактор одной из русскоязычных израильских газет, не способный воспринять твои строки: «хочешь яблок? гранатовый яблок?» решил их «исправить» – на «гранатовых». Часто ли приходилось тебе сталкиваться с подобным – когда бдительные редакторы-корректоры проявляли рвение и коверкали твои мысли?

- Про Ярусарим, который все норовили превратить в Ярусалим, я тебе уже рассказала, а больше мне, к счастью, и вспомнить не о чем. Мне уже давно не приходится иметь дела с редакторским произволом. Наверное, все дело в том, что я не печатаю стихи в газетах.

- А как происходят твои стихи? Как они случаются? Ведь это не стихи в обычном понимании – это особый вид поэзии, только тебе свойственной, очень авторской, очень твоей. В этих стихах нет отстраненности, коей грешат иные современные авторы – но есть остраненность, инакость. Есть пение – то сонетное, то былинное, то космическое (кто-то из критиков, кажется, сравнил его с пением сирен)...

- Стихи иногда ждешь годами, а они все равно умудряются застать врасплох. Я не знаю, что такое стихи в обычном понимании. Стихи для меня всегда предполагают понимание необычное. Тут, конечно, сразу возникает противоречие: всегда и необычное, но это как раз из тех противоречий, на срезе, стыке, сломе которых и колеблется (в отличие от всего, что покоится) поэзия.

- В связи с этим мне вновь хочется вернуться к дуальности. Этимология двойничества как феномена кроется в эпохе романтизма, когда двойник мог являть собой нечто зловещее – к примеру, не отбрасывал тени и не отражался в зеркале. Можно ли говорить с поэтом сегодня о дневных и ночных сторонах души? Связано ли двойничество с твоим мироощущением? Или поэт изначально –  расколотое единство?

- Не только поэт. Мы все – по каббалистическому определению – «осколки разбитых сосудов». И, как говорил рабби Нахман из Брацлава: 'אין שלם מלב שבור' – «нет ничего целее, чем разбитое сердце». И разбиваемся мы чаще всего вдребезги, а не пополам. Поди разберись потом, «левая, правая где сторона», где дневная, а где ночная?

- А вот, к примеру, композитор Иоганнес Крейслер, alter ego Гофмана, поделил весь род человеческий на хороших людей и плохих музыкантов (или вовсе не музыкантов) – и на истинных музыкантов. На какие части делится твое восприятие рода людского?

- Я не делю человечество на категории. Есть некая довольно пугающая общность, подвластная стихийным переменам, как сейсмическим, так и историческим, к которой я принадлежу и в которой я бесследно исчезаю. И есть отдельные люди, которых при счастливом стечении обстоятельств удается разглядеть получше и благодаря которым иногда удается уверовать то ли в роль личности в истории, то ли в бессмертие души.

- Вы с Некодом мастерски переводите русскую литературу на иврит и израильскую – на русский. Насколько тяжел это труд? И как быть с некоторыми реалиями, которые попросту непереводимы в другую ментальность?

- Могу сказать только о себе. Я уже давно перевожу почти исключительно стихи. И в последние годы – гораздо меньше, чем прежде. Что тому причиной? Отчасти, почти полная невозможность издать то, что уже переведено, это по-настоящему гнетет. Недавно в России в издательстве «Арго-Риск» появилась новая переводная серия, где вышел сборник Исраэля Элираза в моих переводах. Когда там дойдет очередь до следующего израильского поэта? Никто не знает. Это даже естественно. Но вот тот факт, что израильское издательство не получило поддержки для книги переводов Савелия Гринберга, кажется мне по-настоящему вопиющим. Так же, как случившийся когда-то на поэтическом фестивале в Москве разговор с нашим культурным атташе, которого я пыталась познакомить с издателями двуязычных антологий, выразившими желание издать подобную антологию израильской поэзии. «Да разве это кому-нибудь интересно?!» – сказал культурный атташе и пожал плечами. Это было еще в те пасторальные времена, когда при посольстве полагался культурный атташе.

Кроме невозможности издать, существует еще такая смешная вещь, как вдохновение. То есть формально я могу перевести что угодно и когда угодно, но на самом деле все не совсем так. Лучше всего и легче всего мне переводится, когда я должна, просто обязана заниматься чем-нибудь другим. К примеру, недавно наш друг, переводчик и языковой редактор ивритского «Двоеточия» Рои Кнаан спросил, не могу ли я помочь ему с переводом двух стихотворений Кота Мурра (он как раз переводит того самого Гофмана) на иврит – сонета и глоссы; и, придавленная грузом всего, что мне нужно сделать и что я сделать в тот момент была совершенно не в силах, я неожиданно почувствовала, что тут мое временное спасение, real escape для эскаписта, и перевела их в тот же вечер. Что стало с тем, что я должна была сделать в тот вечер, лучше не спрашивать…

Что же до непереводимостей, то они коренятся не только и не столько в реалиях, сколько в языковых особенностях. И тут каждый переводчик делает свой выбор между верностью букве и верностью духу. Я предпочитаю второй вариант. Но при любом выборе, невозможно не чувствовать себя преступником и святотатцем. Для меня это постоянный и с трудом переносимый фон переводческой работы. И при всем при том, занимаюсь я переводом чаще всего по собственной воле, такое вот самомучительство. Единственным оправданием и утешением для себя я считаю тот факт, что в детстве и юности переводная литература значила для меня не меньше, чем русская классика.

- Как ты полагаешь, есть ли нечто, роднящее между собой израильских поэтов – неважно, на каком языке они творят?

- Наверное, есть. Но мои глаза и уши заточены распознавать и ценить различия. Сходства, особенно в поэтической среде, меня удручают.

- А существует ли русская поэтическая школа в Израиле – именно scōla, в изначальном понимании этого термина?

- Надеюсь, что нет. Но если вспомнить о самом-самом изначальном его значении, то, пожалуй, все-таки есть. Ведь это слово восходит еще к греческому, где означало «досуг», и только постепенно через «досуг, используемый для интеллектуального общения» оно пришло к современным своим значениям. И вот этот «досуг» больше всего похож на בטלנות ירושלמית   особое иерусалимское безделье или «иерусалимскую блажь», о которой так прекрасно писал Давид Шахар и традицию которой и мы с Некодом, и наши друзья пытаемся продолжать.

- Иным, «неблаженным», твоя поэзия представляется сложной, недоступной для понимания. Однако ты (отрадно это сознавать!) - лауреат крупнейших литературных премий Израиля. Означает ли это, что в нашей противоречивой стране способны оценить тонкое, индивидуальное, «высокое» искусство слова?

- В нашей стране способны воспринять поэзию не реже, а может, и чаще, чем где бы то ни было. Возможно, это вызвано высоким напряжением, под которым мы все живем, возможно – вавилонским смешением языков, когда язык поэзии для многих превращается в своего рода lingua franca. Конечно, те же самые причины можно считать ответственными и за высокую степень непонимания поэзии, когда за нее принимаются любые тексты, обладающие вторичными поэтическими признаками.  

И ты же знаешь, что премии – это не показатель понимания, а если и показатель, то только частичный и очень относительный. И в жюри попадают самые разные люди, и премии получают далеко не всегда те, кого мы выбрали бы сами. Тут и случайность совпадения, когда книга попадает на конкурс именно в тот год, когда в жюри сидит кто-то, кому она может быть интересна, и множество всяческих привходящих факторов, о которых не стоит даже и задумываться. По большому счету, это та же лотерея, только с меньшим количеством участников.

Мне кажется, понимание всегда беспредельно, так же как и непонимание. Беспредельность последнего в последнее время я переживаю особенно остро. Я имею в виду собственное непонимание, которое сейчас оказалось едва ли не самым важным для меня источником мировосприятия.

Что же до сложности, о которой ты говоришь… Я не знаю, сложны или просты мои стихи. Они единственно возможные для меня, и это все. А откликались на них иногда люди самые неожиданные, откликались живо не на простое или сложное, а на услышанную в них стихию поэзии. И в то же время, бывает, что хвалы кого-то высокоученого теряют всякое значение, когда выясняется, что они вызваны соображениями идейного толка, или когда знаешь о неразборчивости хвалящего.  

- Твоя новая книга называется «Точки схода. Точка исчезновения». Где всё сходится и куда исчезает?

- Раз уж мы говорим о книге, то, наверное, всё сходится и исчезает в голове читателя?

отраженная цвель
по-любому
всегда голуба,
как зеркальный наш тир
где мы целимся неисцелимы
в жестяные фигурки себя
где хоть в яблочко, хоть в молоко
все равно пролетаем мы мимо
налегке нелегко

- Пока мы беседовали, Иннокентий Анский опубликовал в своем блоге следующее: «ПРОЩАЙТЕ, ДРУЗЬЯ МОИ!». Что бы это значило?

- Видимо, «мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Во всяком случае, я оставила там коммент: «До свиданья!»

Фото: Филипп Шпирглас


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2018
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson