home
Что посмотреть

«Паразиты» Пон Чжун Хо

Нечто столь же прекрасное, что и «Магазинные воришки», только с бо́льшим драйвом. Начинаешь совершенно иначе воспринимать философию бытия (не азиаты мы...) и улавливать запах бедности. «Паразиты» – первый южнокорейский фильм, удостоенный «Золотой пальмовой ветви» Каннского фестиваля. Снял шедевр Пон Чжун Хо, в привычном для себя мультижанре, а именно в жанре «пончжунхо». Как всегда, цепляет.

«Синонимы» Надава Лапида

По словам режиссера, почти всё, что происходит в фильме с Йоавом, в том или ином виде случилось с ним самим, когда он после армии приехал в Париж. У Йоава (чей тезка, библейский Йоав был главнокомандующим царя Давида, взявшим Иерусалим) – посттравма и иллюзии, замешанные на мифе о герое Гекторе, защитнике Трои. Видно, таковым он себя и воображает, когда устраивается работать охранником в израильское посольство и когда учит французский в OFII. Но ведь научиться говорить на языке великих философов еще не значит расстаться с собственной идентичностью и стать французом. Сначала надо взять другую крепость – самого себя.

«Frantz» Франсуа Озона

В этой картине сходятся черное и белое (хотя невзначай, того и гляди, вдруг проглянет цветное исподнее), витальное и мортальное, французское и немецкое. Персонажи переходят с одного языка на другой и обратно, зрят природу в цвете от избытка чувств, мерещат невесть откуда воскресших юношей, играющих на скрипке, и вообще чувствуют себя неуютно на этом черно-белом свете. Французы ненавидят немцев, а немцы французов, ибо действие происходит аккурат после Первой мировой. Разрушенный войной комфортный мир сместил систему тоник и доминант, и Франсуа Озон поочередно запускает в наши (д)уши распеваемую народным хором «Марсельезу» и исполняемую оркестром Парижской оперы «Шехерезаду» Римского-Корсакова. На территории мучительного диссонанса, сдобренного не находящим разрешения тристан-аккордом, и обретаются герои фильма. Оттого распутать немецко-французскую головоломку зрителю удается далеко не сразу. 

«Патерсон» Джима Джармуша

В этом фильме всё двоится: стихотворец Патерсон и городишко Патерсон, bus driver и Адам Драйвер, волоокая иранка Лаура и одноименная муза Петрарки, японец Ясудзиро Одзу и японец Масатоси Нагасэ, черно-белые интерьеры и черно-белые капкейки, близнецы и поэты. Да, здесь все немножко поэты, и в этом как раз нет ничего странного. Потому что Джармуш и сам поэт, и фильмы свои он складывает как стихи. Звуковые картины, настоянные на медитации, на многочисленных повторах, на вроде бы рутине, а в действительности – на нарочитой простоте мироздания. Ибо любой поэт, даже если он не поэт, может начать всё с чистого листа.

«Ужасных родителей» Жана Кокто

Необычный для нашего пейзажа режиссер Гади Ролл поставил в Беэр-Шевском театре спектакль о французах, которые говорят быстро, а живут смутно. Проблемы – вечные, старые, как мир: муж охладел к жене, давно и безвозвратно, а она не намерена делить сына с какой-то женщиной, и оттого кончает с собой. Жан Кокто, драматург, поэт, эстет, экспериментатор, был знаком с похожей ситуацией: мать его возлюбленного Жана Маре была столь же эгоистичной.
Сценограф Кинерет Киш нашла правильный и стильный образ спектакля – что-то среднее между офисом, складом, гостиницей, вокзалом; место нигде. Амир Криеф и Шири Голан, уникальный актерский дуэт, уже много раз создававший настроение причастности и глубины в разном материале, достойно отыгрывает смятенный трагифарс. Жан Кокто – в Беэр-Шеве.

Новые сказки для взрослых

Хоть и пичкали нас в детстве недетскими и отнюдь не невинными сказками Шарля Перро и братьев Гримм, знать не знали и ведать не ведали мы, кто все это сотворил. А началось все со «Сказки сказок» - пентамерона неаполитанского поэта, писателя, солдата и госчиновника Джамбаттисты Базиле. Именно в этом сборнике впервые появились прототипы будущих хрестоматийных сказочных героев, и именно по этим сюжетам-самородкам снял свои «Страшные сказки» итальянский режиссер Маттео Гарроне. Правда, под сюжетной подкладкой ощутимо просматриваются Юнг с Грофом и Фрезером, зато цепляет. Из актеров, коих Гарроне удалось подбить на эту авантюру, отметим Сальму Хайек в роли бездетной королевы и Венсана Касселя в роли короля, влюбившегося в голос старушки-затворницы. Из страннейших типов, чьи портреты украсили бы любую галерею гротеска, - короля-самодура (Тоби Джонс), который вырастил блоху до размеров кабана под кроватью в собственной спальне. Отметим также невероятно красивые с пластической точки зрения кадры: оператором выступил поляк Питер Сушицки, явно черпавший вдохновение в иллюстрациях старинных сказок Эдмунда Дюлака и Гюстава Доре.
Что послушать

Kutiman Mix the City

Kutiman Mix the City – обалденный интерактивный проект, выросший из звуков города-без-перерыва. Основан он на понимании того, что у каждого города есть свой собственный звук. Израильский музыкант планетарного масштаба Офир Кутель, выступающий под псевдонимом Kutiman, король ютьюбовой толпы, предоставляет всем шанс создать собственный ремикс из звуков Тель-Авива – на вашей собственной клавиатуре. Смикшировать вибрации города-без-перерыва на интерактивной видеоплатформе можно простым нажатием пальца (главное, конечно, попасть в такт). Приступайте.

Видеоархив событий конкурса Рубинштейна

Все события XIV Международного конкурса пианистов имени Артура Рубинштейна - в нашем видеоархиве! Запись выступлений участников в реситалях, запись выступлений финалистов с камерными составами и с двумя оркестрами - здесь.

Альбом песен Ханоха Левина

Люди на редкость талантливые и среди коллег по шоу-бизнесу явно выделяющиеся - Шломи Шабан и Каролина - объединились в тандем. И записали альбом песен на стихи Ханоха Левина «На побегушках у жизни». Любопытно, что язвительные левиновские тексты вдруг зазвучали нежно и трогательно. Грустинка с прищуром, впрочем, сохранилась.
Что почитать

«Год, прожитый по‑библейски» Эя Джея Джейкобса

...где автор на один год изменил свою жизнь: прожил его согласно всем законам Книги книг.

«Подозрительные пассажиры твоих ночных поездов» Ёко Тавада

Жизнь – это долгое путешествие в вагоне на нижней полке.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя уже не беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться.

«Комедию д'искусства» Кристофера Мура

На сей раз муза-матерщинница Кристофера Мура подсела на импрессионистскую тему. В июле 1890 года Винсент Ван Гог отправился в кукурузное поле и выстрелил себе в сердце. Вот тебе и joie de vivre. А все потому, что незадолго до этого стал до жути бояться одного из оттенков синего. Дабы установить причины сказанного, пекарь-художник Люсьен Леззард и бонвиван Тулуз-Лотрек совершают одиссею по богемному миру Парижа на излете XIX столетия.
В романе «Sacré Bleu. Комедия д'искусства» привычное шутовство автора вкупе с псевдодокументальностью изящно растворяется в Священной Сини, подгоняемое собственным муровским напутствием: «Я знаю, что вы сейчас думаете: «Ну, спасибо тебе огромное, Крис, теперь ты всем испортил еще и живопись».

«Пфитц» Эндрю Крами

Шотландец Эндрю Крами начертал на бумаге план столицы воображариума, величайшего града просвещения, лихо доказав, что написанное существует даже при отсутствии реального автора. Ибо «язык есть изощреннейшая из иллюзий, разговор - самая обманчивая форма поведения… а сами мы - измышления, мимолетная мысль в некоем мозгу, жест, вряд ли достойный толкования». Получилась сюрреалистическая притча-лабиринт о несуществующих городах - точнее, существующих лишь на бумаге; об их несуществующих жителях с несуществующими мыслями; о несуществующем безумном писателе с псевдобиографией и его существующих романах; о несуществующих графах, слугах и видимости общения; о великом князе, всё это придумавшем (его, естественно, тоже не существует). Рекомендуется любителям медитативного погружения в небыть.

«Тинтина и тайну литературы» Тома Маккарти

Что такое литературный вымысел и как функционирует сегодня искусство, окруженное прочной медийной сетью? Сей непростой предмет исследует эссе британского писателя-интеллектуала о неунывающем репортере с хохолком. Появился он, если помните, аж в 1929-м - стараниями бельгийского художника Эрже. Неповторимый флёр достоверности вокруг вымысла сделал цикл комиксов «Приключения Тинтина» культовым, а его герой получил прописку в новейшей истории. Так, значит, это литература? Вроде бы да, но ничего нельзя знать доподлинно.

«Неполную, но окончательную историю...» Стивена Фрая

«Неполная, но окончательная история классической музыки» записного британского комика - чтиво, побуждающее мгновенно испустить ноту: совершенную или несовершенную, голосом или на клавишах/струнах - не суть. А затем удариться в запой - книжный запой, вестимо, и испить эту чашу до дна. Перейти вместе с автором от нотного стана к женскому, познать, отчего «Мрачный Соломон сиротливо растит флоксы», а правая рука Рахманинова напоминает динозавра, и прочая. Всё это крайне занятно, так что... почему бы и нет?
Что попробовать

Тайские роти

Истинно райское лакомство - тайские блинчики из слоеного теста с начинкой из банана. Обжаривается блинчик с обеих сторон до золотистости и помещается в теплые кокосовые сливки или в заварной крем (можно использовать крем из сгущенного молока). Подается с пылу, с жару, украшенный сверху ледяным кокосовым сорбе - да подается не абы где, а в сиамском ресторане «Тигровая лилия» (Tiger Lilly) в тель-авивской Сароне.

Шомлойскую галушку

Легендарная шомлойская галушка (somlói galuska) - винтажный ромовый десерт, придуманный, по легенде, простым официантом. Отведать ее можно практически в любом ресторане Будапешта - если повезет. Вопреки обманчиво простому названию, сей кондитерский изыск являет собой нечто крайне сложносочиненное: бисквит темный, бисквит светлый, сливки взбитые, цедра лимонная, цедра апельсиновая, крем заварной (патисьер с ванилью, ммм), шоколад, ягоды, орехи, ром... Что ни слой - то скрытый смысл. Прощай, талия.

Бисквитную пасту Lotus с карамелью

Классическое бельгийское лакомство из невероятного печенья - эталона всех печений в мире. Деликатес со вкусом карамели нужно есть медленно, миниатюрной ложечкой - ибо паста так и тает во рту. Остановиться попросту невозможно. Невзирая на калории.

Шоколад с васаби

Изысканный тандем - горький шоколад и зеленая японская приправа - кому-то может показаться сочетанием несочетаемого. Однако распробовавшие это лакомство считают иначе. Вердикт: правильный десерт для тех, кто любит погорячее. А также для тех, кто недавно перечитывал книгу Джоанн Харрис и пересматривал фильм Жерара Кравчика.

Торт «Саркози»

Как и Париж, десерт имени французского экс-президента явно стоит мессы. Оттого и подают его в ресторане Messa на богемной тель-авивской улице ха-Арбаа. Горько-шоколадное безумие (шоколад, заметим, нескольких сортов - и все отменные) заставляет поверить в то, что Саркози вернется. Не иначе.

Циммерман, Шани, Зельтенрайх, Шнитке, Чайковский, ИФО

05.07.2024Лина Гончарская

Видимо, что-то надломилось в нашем сознании; отчего б иначе я расслышала трагедию 7 октября в Пятой симфонии Чайковского?

С самого начала как-то так задалось: Израильский филармонический с заезжим кудрявым красавчиком, темпераментно приплясывающим на месте первой скрипки, давал премьеру. Назывался опус, сочиненный израильским композитором Михаэлем Зельтенрайхом, ныне проживающим в Нью-Йорке, «Дилемма заключенного».

Все любители логических задачек, наверное, знают, о чем речь. Prisoner's dilemma – один из основных сценариев теории игр, который помогает понять механику принятия решений в ситуации, когда люди не доверяют друг другу. Проще говоря: полиция задержала двух бандитов, их подозревают в грабеже, но доказательств особых нет, поэтому, если ни один из задержанных не признается, им предъявят менее тяжкое обвинение и выпустят на свободу через год. Каждому опять-таки предлагают предать сообщника в обмен на свободу. Так вот, если один бандит будет молчать, а второй на него донесет, первый получит пять лет тюрьмы, а второго отпустят вообще. И наоборот. Если оба предадут друг друга, каждый из них отсидит в тюрьме два года. Ну а если оба промолчат, их посадят лишь на год. Что лучше: не признаваться ни в чем, опасаясь, что другой его предаст, или признаться в содеянном и получить менее долгий срок? Вот и решайте.

Но, сказал Михаэль Зельтенрайх, когда я задала ему вопрос по поводу названия, он не это имел в виду. Не это – и рассказал историю о двух бандитах. А – сказал он, – название родилось спонтанно уже после того, как сочинение было завершено, и посвящено оно 7 октября, оттого в начале второй части духовые изображают сирену (негромко, ненавязчиво, не бойтесь). А «дилемма заключенного» здесь заключается в дилемме нашего многострадального народа: вечное горе – или утопическая надежда на счастье.

Как-то плакатно немного звучит, но из цитаты слова не выкинешь. Что же до опуса в целом, услышанного вскоре, то в первой части струнные напомнили о Шостаковиче, вторая была до программных подробностей посвящена осени тревоги нашей, а нисходящие вздохи в третьей части дали понять, что у каждой эпохи – свое lamento. И у каждого народа – свое.
Мне, если честно, третья часть очень даже пришлась.

Композитор Зельтенрайх, кстати, учился в одной тель-авивской школе с Лахавом Шани, да и первую музыкальную степень тоже с ним получал. А Лахав, который с каждым новым появлением дирижирует еще лучше прежнего (хотя куда уж лучше!), вчера – о радость – стоял, наконец, за пультом Израильского филармонического. К тому же Лахав – на что уж он великолепный пианист! – еще и контрабасистом оказался: сел в оркестр на «бисе» Табеи Циммерман (то была одна из песен Хавы Альберштайн) и подыграл.

Однако мы забегаем вперед. Ибо в программе ИФО случились два шедевра в абсолютно изумительном прочтении: Альтовый концерт Шнитке и Пятая симфония Чайковского. И солировала в Шнитке Табеа Циммерман, у которой есть главное качество: она – настоящий музыкант.

Мне по этому поводу всегда вспоминается одно из высказываний Столярского, подсмотренное в каком-то документальном фильме. Вот стоят в ряд маленькие скрипачи из его школы-имени-мене, а Петр Соломонович им говорит: «все вы гении, а Додик – не гений. Додик – настоящий музыкант».
Додик – это, понятно, Ойстрах.

Так вот, Табеа Циммерман – не просто лучшая альтистка мира, она – читайте выше. И вчера она позволила заглянуть «туда, куда человек не имеет права заглядывать», как признавался Шнитке после написания Альтового концерта, когда его хватил удар.

Удар тут тоже был – грубый рояльный аккорд, прервавший стенания клавесина. И вообще трактовка Табеи Циммерман, Лахава Шани и руководимого им ИФО показалась совершенно отличной от слышанного прежде. Вроде бы как исполнители, слышанные прежде, прислушивались к словам самого Шнитке: «В определенном отношении это произведение носит характер временного прощания […] Как предчувствие грядущего, музыка приобрела характер беспокойной погони по жизни (во второй части) и медленного и грустного обзора жизни на пороге смерти (в третьей части)».

Циммерман же как бы сообщала композиторскому тексту что-то извне, вписывая в него реалии дня сегодняшнего – опять казалось, что связанные с трагедией 7 октября, или мы настолько отравлены ядом нынешнего своего бытия, что нам везде одно мерещится…

Альт Табеи Циммерман говорил глубоким грудным голосом; ни единой ноты напоказ – но как же она высекает эмоции! Сложные, нелинейные смыслы, очень умные какие-то интонации, сочиняемые будто бы прямо здесь, на миру; игра в узнавание по Шнитке – вот он снял с антресолей тему гаданий из стравинской «Весны священной», смешав ее с венским вальсом, полькой, канканом и советским военным маршем, вот – явные отзвуки Малера, вот – хорал православной закваски, а вот мотив Третьей бетховенской сонаты с аккомпанементом a la Шопен – и по тель-авивскому залу разливается музыка неземной красоты (мой сосед по креслу даже смеялся от счастья, никак угомониться не мог).

Скрипок в партитуре Шнитке нет вообще; там, где обычно располагаются скрипки, размещаются клавесин, челеста и рояль (оттого скрипачи любят шутить, что этот Альтовый концерт столь мил их сердцу). На рояле живет свой век современность, которая оказывается практически в полушаге от древности – помнится, на одном из европейских фестивалей я изумленно рассматривала программку, где злая карикатура изображала Шнитке в образе музыкального алхимика, вливающего настойку Бетховена в суспензию из псевдобарочных поделок и народных напевов. Ну да ладно, пусть это останется на совести карикатуриста, коему невнятен объем пройденного – живого и мертвого, полузатопленного прошлым и полузанесенного настоящим.

        Lahav Shani, Tabea Zimmermann. Photo by © Marco Borggreve

Игра Табеи гипнотизировала – инструмент звучал то брутально, то поднебесно, то одиноко, то в полной гармонии с призрачным, леденящим душу клавесином и даже с устрашающими медными. И с оркестром, разумеется – Лахав Шани и ИФО говорили с солисткой на одном языке. Временами, на двойных нотах, казалось, что играют не один, а два альта. Медленные крайние части и хаотически-быстрая средняя перетекали одна в другую – два Largo, окружающие центральное Allegro vivace, которое обычно описывается как «пошлая вакханалия, состоящая из брутального сплава вальса, польки, канкана и советского военного марша». Стоит ли говорить, что пошлого не было и в помине, а было лишь совершенное; Циммерман проникала в самые глубины человеческого естества, обнаруживая истоки прекрасного и безобразного, жестокости и беспокойства. Арпеджио были яростными, вибрато – не побоюсь этого слова, страстными, пиццикато напоминало зловещую барабанную дробь, монолог солистки в финале вызвал слезы – столько в нем было мучительной красоты и искренней грусти, а в угасающей коде-ламентозо альт действительно шептал, прощаясь с миром. Где-то на обочине сознания мелькало – Концерт-то Шнитке посвящен Башмету, и основным мотивом его из шести нот является монограмма фамилии Baschmet в немецком написании: B (си-бемоль) – A (ля) – S (ми-бемоль) – C (до) – H (си) – Е (ми). Большая септима, от си-бемоль до ля, и малая секунда, от ля до си-бемоль – семерка и единица, 7.10, что ж за чертовщина такая…

Но давайте переключимся в менее печальный регистр. Из курьезов: у Табеи Циммерман порвался волос на смычке, и первый альтист поспешно передал ей свой. Хотя это вовсе не так страшно, как порванная струна на скрипке Гиля Шахама, выступавшего в предыдущей серии филармонических концертов (об этом писано здесь).

Циммерман много лет играла классическим смычком на альте Этьена Ватло 1980 года, ибо предпочитает современные инструменты; пару лет назад другой французский мастер Патрик Робин создал для нее новый инструмент, в который она сразу влюбилась («он легче – казалось бы, всего на три миллиметра короче, но для меня это имеет огромное значение»). Каминная полка ее дома в Берлине стонет под тяжестью многочисленных наград, включая премию Эрнста фон Сименса, которую называют «Нобелевской премией в области музыки», ей посвящают свои опусы самые видные композиторы последних двух столетий, и еще она говорит: «Если ваша цель – просто стать альтистом, вы можете ограничиться звучанием своего инструмента, а если вы хотите быть музыкантом, вам стоит брать звуки из разных источников и воспроизводить их на альте».

Так она – будучи музыкантом в подлинном смысле слова – вчера и поступила.

После антракта была дивная Пятая симфония Чайковского – Лахав Шани прочел ее абсолютно с позиций дня сегодняшнего, включая тему (нашей с вами) судьбы. Не обошлось и без малеровского томления – Густль-то любимый композитор Шани, не стоит забывать. Иные эпизоды и вовсе ошеломили, но главное – оркестр был абсолютным продолжением своего музыкального руководителя. Дышали они в унисон, были воодушевленными и гибкими, феноменально проживающими каждый момент музыки. Оркестровая ткань – прозрачней органзы, прослушивался каждый тембр со всеми любопытными подробностями, даже во время tutti. Отдельную осанну хочется воспеть всем без исключения деревянным духовым и, разумеется, валторне.

Кем же оказался на сей раз лирический герой Пятой симфонии? – спросите вы. Романтиком, героем и ничуть не пессимистом.
Финал, между тем, остался открытым.

Тель-Авив, Израильская филармония, аудитория имени Чарльза Бронфмана, 4 июля 2024


  КОЛЛЕГИ  РЕКОМЕНДУЮТ
  КОЛЛЕКЦИОНЕРАМ
Элишева Несис.
«Стервозное танго»
ГЛАВНАЯ   О ПРОЕКТЕ   УСТАВ   ПРАВОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ   РЕКЛАМА   СВЯЗАТЬСЯ С НАМИ  
® Culbyt.com
© L.G. Art Video 2013-2024
Все права защищены.
Любое использование материалов допускается только с письменного разрешения редакции.
programming by Robertson