Послеполуденное «Bolero X»

Это был риск колоссального масштаба: прикоснуться к теням «Весны священной», «Послеполуденного отдыха фавна» и «Болеро» – и растворить их внутри нового сценического организма

Вчера вечером вдруг встретила Фавна. Того самого, из послеполуденного отдыха. Тростник, камыши, сон во тьме – всё как в эклоге Малларме.
Но сейчас я вовсе не о том настоящем Фавне, а о прекрасном юноше, его танцевавшем – тоже вчера, в балете «Bolero X» Шахара Биньямини; балет – сущий шедевр, о нем можно бесконечно и взахлеб. Но сначала – о Фавне.

Завидев в оперном фойе этого прекрасного темнокожего юношу, я заговорила с ним на английском, выпаливая пулеметной очередью восторженные amazing, outstanding и прочая. А он вдруг ответил на чистом иврите; тут-то и возникла комическая пауза – ты еще весь в эмоциях балетного критика, случайно поймавшего в пустыне редкую антилопу искусства, а твой визави уже выглядит почти соседом по лестничной клетке.

В общем, оказалось, что юноша – из тех самых «Ивриим ми-Димона», африканской еврейской общины, представители которой так дивно поют (я когда-то снимала их в своем «АртИшоке», к ним как раз приехала Уитни Хьюстон, вроде у нее там тетушка, не помню точно). А теперь, как выяснилось, еще и танцуют. Да не абы кого, а Фавна. И не только.

                                            Photo by Ascaf

Но довольно лирических отступлений, мы ведь о шедевре «Bolero X» Шахара Биньямини, совершенном во всех отношениях. (Уж простите мне суперлативы, но на вчерашней премьере мы только ахали да охали, шепча, как завороженные: «гениально!») И «Послеполуденный отдых фавна» в этом шедевре назывался ARISE, хотя родословная явно прослеживалась.

Удивительно, как у Шахара Биньямини «Фавн» не цитирует ни Нижинского, ни привычный музейный образ дебюссиевской чувственности, а будто возникает из самой ткани сна. Кажется, что и тростник там не декорация, а состояние материи, сцена дышит камышом, сумеречной влагой, чем-то болотным и древним, откуда и явлены нам танцовщики. И даже полумрак – не театральная «красивая темнота», а настоящая маллармеанская неопределенность, где жест еще не успел стать жестом, желание – желанием, а тело – телом. Мне, к примеру, всё время казалось, что хореография существует на границе пробуждения: фавн то ли видит сон о нимфах, то ли сам им снится.

На диво прекрасной была пластика танцовщиков – текучие, почти растительные сцепления тел. Полуневидимый ансамбль выглядел то как колышущийся камыш под ветром, то как орнамент ар-нуво. И музыка Ариэля Блюменталя – очень красивая, с переливами арфы, очень похожая и очень непохожая на музыку Дебюсси, в таком пространстве тоже была обманчивой, опасной, туманной, полной сладкой дремоты, от которой европейская музыка когда-то начала трескаться по швам.

                                              Photo by Ascaf

Надо сказать, что «Bolero X» вообще поразительно устроен, все три части проникают одна в другую, хотя кто бы мог подумать о сродстве «Весны священной», «Послеполуденного отдыха фавна» и «Болеро»? А вот Шахар Биньямини подумал – и показал нам антропологический ритуал, где механическая демонстрация нарастающей страсти сменилась чистой философией. То был коллективный транс (в первой части, APRIL, на сцене 13 танцовщиков, во второй вроде дуэт, но сколько там их, в камышах, и не разберешь, в третьей, BOLERO, – 56), когда ритм словно вытачивает человека изнутри. И еще подумалось, что у Биньямини современный балет перестал быть современным в привычном смысле слова – и снова стал мифом.

Напомню, что в своем новом спектакле Шахар Биньямини обратился к трем тектоническим сдвигам модернизма – уже упомянутым «Весне священной», «Послеполуденному отдыху фавна» и «Болеро» – чтобы совершить почти невозможное: не процитировать их, не деконструировать, не осовременить, а растворить внутри нового сценического организма. В итоге получилось единое произведение с общей памятью: образы мигрируют из одной части в другую, как мотивы сна, Избранная не исчезает вместе с APRIL – она возвращается в BOLERO, кентавр рождается из фавна и нимфы – и продолжает жить внутри геометрической машины равелевского финала. Ничто не заканчивается; всё перетекает из образа в образ, из движения в движение, из света в тьму, из треугольника в круг. И темнота, с которой у Шахара всё начинается – вовсе не театральная темнота ожидания, а первичная, доформенная материя, из которой постепенно проступает мир. Любопытно, что всякий раз этот мир запускает маримба – пульсирующее сердце партитуры и спектакля, импульс, возникновение.

                                           Photo by Ascaf

Казалось бы, привычная «Весна» – исследование коллективного тела как древнего механизма. Ан нет; тут вам не люди, а комары-кровососы, и членистоногие существа, и прочая новая анатомия: хореограф создает ощущение, будто человеческое тело еще не завершило свою эволюцию. И все они готовы присосаться к Избранной, чтобы та тоже мутировала. И совсем уж поразительна сцена, где из мрака под огромным красным полотнищем начинают ползти тени, далее алая ткань меняет природу прямо на глазах – сначала угроза, затем земля, затем жертвенный костер для Избранной.

Финальное BOLERO восстанавливает структуру, ритм, геометрию. После текучей тьмы первых частей сцена внезапно собирается в точные архитектурные фигуры. 56 танцовщиков образуют живую машину, пульсирующую с почти пугающей точностью. Но внутри этой конструкции продолжают жить прежние образы – жертва, зверь, желание, память, а под математикой ритма всё еще дышит древний лес.

Сегодняшний contemporary dance часто существует в режиме фрагмента, комментария, концепта. Биньямини неожиданно возвращает сцене то, чего она почти перестала ожидать от самой себя: большую форму, миф, гипноз, тотальное погружение. Послевкусие: будто побывал внутри чужого сна – вязкого, ароматного, немного тревожного. Но какого же красивого, Господи.

Причаститесь и вы, до конца недели осталось еще несколько спектаклей.