Ультраортодоксальная балерина Сари Мендельсон: ««Тело не для того, чтобы его показывать, а чтобы через него что-то передать»

Вот скажите, положа руку на сердце (и желательно прикрыв ее длинным рукавом): вы когда-нибудь допускали, что в ультраортодоксальном мире существует балет?
Я, признаться, была в шоке от этого известия – когда Надя Тимофеева между делом упомянула, что помимо «Иерусалимского балета» является художественным руководителем «Halelu», балетной труппы ультраортодоксальных евреек.

Мы ведь привыкли, что балет – это торжество обнаженной линии, голенькие ключицы, беззащитная спина и вызывающе прекрасные ноги. Да и как иначе бороться с земным притяжением, если не максимальной открытостью миру?

Но тут всё иначе. «Харедия», ультрарелигиозная еврейка, обязана закрывать локти, плечи и спину, юбка должна быть ниже колена минимум на 10 см, одежде надлежит не быть прозрачной или облегающей, да и голова у замужней религиозной дамы должна быть покрыта – либо головным убором, либо париком.

И все-таки в ортодоксальном балете – всё как у людей. Точнее, у лебедей. Только лебеди эти плывут в закрытых одеждах, храня свою тайну за семью замками скромности.

В этом балете строгость традиции и законы «цниют» встречаются с невесомостью тюля, а дух стремится ввысь, соблюдая все земные и неземные предписания. Здесь пачка превращается в деликатный намек, а танец – в молитву, исполненную по всем правилам классического экзерсиса. В этом мире лебединое озеро не замерзает под ветрами современности, а застенчиво прячется в складках тяжелого шелка. И, знаете, в этом отсутствии «голой правды» куда больше эстетического радикализма, чем в самом смелом авангарде.

Мы говорим с Сари Мендельсон, преподавателем «Иерусалимского балета», танцовщицей, человеком, в котором сосуществуют две несовместимые грамматики: классический балет – с его культом линии, открытого тела, взгляда, направленного вовне, и религиозный уклад – с его законами скромности, закрытости, обращенности вовнутрь. Говорим о том, как выглядит балет там, где он, казалось бы, невозможен.

                                  Photo by Eliana Boccara

– Сари, когда Надя впервые рассказала мне, что религиозные девушки танцуют балет, я ей не поверила. Я просто не могла представить, как это выглядит, что вы надеваете на сцену, как это вообще возможно... А потом оказалась на выступлении ансамбля «Halelu» – и ахнула. Поэтому я хочу расспросить тебя о целой куче вещей, если ты не против.

– Конечно, спрашивай всё, что хочешь.

– Как началcя твой роман с балетом в религиозном мире? Это было естественно или тебе пришлось бороться за право танцевать?

– Нет, мне не пришлось отстаивать свое право на танец. Я всегда хотела танцевать, но долгое время у меня не было доступа к балету, поскольку мне нельзя было посещать представления. Потом появились видеозаписи, YouTube, где можно всё увидеть. Но я всегда чувствовала – это мое. И вот, когда мне исполнилось пятнадцать лет, появилась женщина, ее звали Шоши Бройде. Она была первой в ультраортодоксальной среде, которая открыла студию современного танца для религиозных девушек. Любопытно, что ее родители были неевреями, потом приняли иудаизм и, как принято говорить, вернулись в лоно религии.
Я очень хотела к ней попасть. Мама, правда, противилась – не по религиозным причинам, просто не хотела, чтобы я танцевала. А папа, наоборот, очень меня поддержал. Он говорил, что девочкам важно двигаться, быть сильными и здоровыми. У нас в семье четыре девочки, мои сестры, и все танцуют.
Однажды к нам в студию приехала преподавательница из New York City Ballet, Лорена. Она немного занималась с нами классикой, но недолго. Я хорошо танцевала модерн, а вот классического балета у нас почти не было. Лорена начала объяснять мне, что такое балет, но я вообще не понимала, чего от меня хотят. Я хотела встать на пуанты, хотела исполнять «настоящий» балет, но никто не учил меня правильно. И тут в моей жизни появилась Надя.
Тут надобно пояснить, что училась я в очень строгом ультраортодоксальном районе Иерусалима – он называется Ромема, если тебе это о чем-то говорит. И в какой-то момент у нашей руководительницы возникла идея, что балет – это вообще-то плохо: девочки смотрят на себя в зеркало, думают о внешности, не хотят есть, не хотят выходить замуж… На самом деле, думаю, ей просто стало тяжело. У нее было около 300 учениц, огромная нагрузка, почти не было времени ни на мужа, ни на детей. И она решила просто закрыть школу. Так вот, перед самым закрытием к нам приехала давать уроки Надя Тимофеева. И когда школа закрылась, мы с сестрой перешли к Наде.

– В Иерусалимскую балетную школу?

– Да. Признаюсь – сначала я посещала занятия нерегулярно, даже успела пережить беременнность и родить ребенка... Но Надя всё время спрашивала обо мне через сестру: «Где она? Почему не приходит?» Я приходила иногда. Потому что не понимала по-настоящему, что такое балет. Она говорила: «Б-г дал тебе такое тело – но внутри ничего нет». Называла меня «Мерседес без водителя». Но с годами она начала очень серьезно со мной работать. И чем дальше – тем больше я понимала, какой путь я выбрала. Я ведь пришла в балет ниоткуда, я хотела оказаться внутри этого мира, но не знала, каково это. И вдруг я оказалась внутри этого мира. И почувствовала, что это мое предназначение. Для меня танцевать – самый большой в мире кайф. Я могу быть в студии с утра до ночи – и это приносит мне больше радости, чем отдых, чем праздники, чем что-либо еще.

                                    Photo by Yitzhak Hertz

– Занятно у тебя получилось: начала с модерна, а потом только, уже в отрочестве, занялась классическим балетом...

– Так уж сложилось. Потому что до Нади у меня не было настоящих педагогов по балету. А потом появился Мартин Шёнберг, он тоже очень многое мне дал.

– Был ли в твоей жизни момент, когда тебе показалось, что балет и религиозная жизнь идут в разные стороны? И как ты его прожила?

– Я боялась выходить замуж. Хотела продолжать танцевать, чувствовала, что еще не реализовала себя. Но мама настаивала – уговаривала, чтобы я хотя бы взглянула на парня, с которым меня хотели познакомить. Мне было 18 с половиной. В итоге я согласилась, потому что сестра пообещала мне реализовать все мои мечты через нее, через ее танец (смеется). Когда я увидела Коби, своего будущего мужа, то сразу поняла, что это «мое». И самое удивительное – после замужества начался настоящий рост. Муж полностью меня поддерживает. Он ничего не понимает в балете, но иногда говорит такие вещи – слово в слово как Надя или Мартин. Без него я бы ничего не смогла. Он считает, что для женщины важно, чтобы она была успешной, чтобы она была счастливой, чтобы она была независимой, чтобы у нее была профессия, которую она любит и которая доставляет ей удовольствие. Он меня просто любит, не как собственность, а как человека.

– Он тоже из ультраордоксальной семьи?

– Конечно, да еще какой! Его отец – глава ешивы. И при этом он служил в армии, как и мой муж. Сейчас Коби служит в элитном спасательно-поисковом подразделении «Пикуд а-Ореф» (Командования тыла Армии обороны Израиля), он парамедик. Это одно из самых профессиональных и уважаемых подразделений, специализирующееся на спасении людей в экстремально опасных условиях. Все его бойцы – харедим, и все волонтеры. Их главная задача – находить и спасать людей, оказавшихся под завалами, оказывать первую помощь и работать там, где другие не могут. Они первыми приезжают на место падения ракеты – вытаскивают раненых, помогают всем, и людям, и животным. Уже четыре недели Коби проводит без сна, я и забыла, когда видела его в последний раз.

– А чем он занимается в мирной жизни?

– Мы называем его «врачом района». Неважно, выходные это или праздники – к нему обращаются все жители квартала с просьбой помочь, и он никому не отказывает. А работает он с моим отцом – они обрабатывают кожу для тфилин, это тяжелый труд. Но Всевышний ему помогает.

– Как ты бы описала ваш союз с мужем?

– Мы оба доминантные, но я позволяю ему быть ведущим. Он для меня – король. При этом он происходит из семьи, где проповедуют уважение к женщине. Женщина для их семьи – превыше всего, к ней относятся как к английской королеве. И это передается детям. Они чувствуют, что мать – королева, и растут в уважении к старшим.

– У вас ведь пятеро детей?

– Да. Старшему 16 с половиной, младшей – 6 с половиной.

– Как ты умудряешься совмещаеть роды и танец?

– Это непросто, что тут скажешь. Во время беременностей я не могла танцевать, они протекали довольно тяжело. Но преподавать я продолжала до последнего дня. И буквально на следующий день после выписки из больницы я уже была в студии. Через три недели после родов – уже представляла постановку в собственной хореографии. Я не могу жить без танца, это для меня главное.

– Чем отличается хореография для религиозных девушек от обычной?

– Главное ограничение – отсутствие дуэтов с партнером. Там же, как джазе, только девушки. Что же касается уроков, я могу преподавать и мальчикам. Это ведь моя профессия, для меня это как работа врача. Кстати, я консультировалась с раввином по этому вопросу, и он мне разрешил.

– Мне всегда казалось, что харедим выступают против любых видов сценического искусства...

– Сегодня всё иначе. Когда я начинала, большинство в нашей общине были против. Мои родители – очень либеральные, мой отец до сих пор любит пошутить: «вы танцуете благодаря мне». Он считает, что женщина должна быть здоровой, и сильной, и веселой, тогда она будет хорошей женой и матерью. Балерины – они ведь очень сильные личности. Для религиозных девушек это очень важно, поскольку они как бы получают некое независимое мышление, у них появляется ощущение собственного достоинства.

– А как обстоит дело с одеждой у религиозных балерин?

– Мы в основном танцуем в боди с длинными рукавами, в балетных колготах. Кто хочет – надевает юбку. В моей собственной студии я не разрешаю юбки – не по религиозным причинам, а по профессиональным: нужно видеть, как работают мышцы. Сегодня вообще всё изменилось – по сравнению с тем, что было принято раньше, гораздо больше свободы. В ультраортодоксальных местах всё еще строго, но у меня студия более открытая новым веяниям. А вот, скажем, в «Halelu» нет строгого дресс-кода на занятиях. Но на выступлениях все соблюдают скромность – закрытые локти, колени...

                                         Photo by Gital

– У тебя есть своя студия, и еще ты преподаешь в «Иерусалимском балете»?

– Да, у меня есть своя студия, в ней около 50 учениц. Но два года назад я порвала крестообразную связку и мениск. С той поры мне трудно преподавать модерн, поэтому мы занимаемся только классическим балетом и упражнениями на полу. А поскольку у меня освободилось время, теперь я работаю у Нади каждый день.

– Балет традиционно строится на демонстрации тела. В твоем случае тело как будто «сдержано». Это ограничение или новая выразительность?

– Я не рассматриваю это как ограничение. Для меня это просто рамки, внутри которых я работаю. И внутри этих рамок можно выразить очень многое – иногда даже больше, потому что ты не отвлекаешься на внешнее. Тело ведь не для того, чтобы его показывать, а чтобы через него что-то передать. И когда ты так к этому относишься, выразительность никуда не исчезает. Я так живу, для меня это естественно. Я просто танцую – и в этом есть всё, что мне нужно сказать.

– Что для тебя важнее в танце – дисциплина тела или дисциплина духа? Или это одно и то же?

– Мне сложно это разделить. Я люблю чувствовать тело, доводить его до предела, искать новые возможности – и через это во мне открывается что-то новое, что я могу передать зрителю. Когда я выхожу на сцену, у меня возникает ощущение, что именно там я начинаю жить.

Когда я выхожу на сцену, у меня возникает ощущение, что именно там я начинаю жить

– Меняется ли ощущение собственного тела, когда ты танцуешь в более закрытой одежде?

– Лично мне нравится танцевать в трико, я могу себе позволить это в студии. Но я понимаю, что представляю определенную среду. Поэтому приходится модифицировать классический балетный костюм.
 

– Сари, есть ли разница между выступлениями для религиозной и светской аудитории?

– Нет, к нам приходят и светские, и религиозные, главное, чтобы они были женского пола. И они очень тронуты, когда видят, что в религиозной среде есть балет такого высокого уровня.

– Что ты чувствуешь, когда преподаешь?

– Я чувствую миссию – передавать это дальше детям. Видеть, как они растут, как становятся сильнее, увереннее. Я отдаю им всё. После занятий у меня не остаётся сил – но есть огромное удовлетворение. Даже когда это 25 детей и три часа работы подряд. Это тяжело. Но это счастье.
Я преподаю детям от 4-х до 12-ти лет. И это просто потрясающе, правда. Я говорю себе: когда видишь, как ребенок меняется, растет – это невероятно. Даже теперь, во время войны, мы занимаемся в Zoom по три часа в день. И это тоже очень трогательно: смотришь на экран и вдруг понимаешь – это мои ученики. Неужели это они? Неужели это их ноги? Какое счастье! Появляются более четкие линии, более вытянутые стопы, больше точности в движениях… И они продолжают заниматься, несмотря на сирены, они ждут этих занятий.

– А твои собственные дети тоже танцуют?

– Да, две дочки уже танцуют, одной из них 6 лет, другой – 8. Они с рождения были со мной в студии, буквально выросли в ней. Они всё понимают: как проходит урок, как готовиться, как собирать костюмы. Они не знают другой жизни. В школу по утрам идти не хотят – у нас всякий раз завязывается настоящая борьба. Они хотят только к Наде, быть с ней рядом, сидеть часами и смотреть, как та ведет урок. Им не нужны игры, им нужно только танцевать.

– Есть ли в танце место для молитвы? Бывают ли моменты, когда движение становится формой разговора с Б-гом?

– Я чувствую это, когда танцую под определенную музыку – и это становится моей молитвой. Чувствую, что я веду беседу с Б-гом. В Торе говорится, что служение Б-гу через танец и пение – одна из самых высоких форм. Рабби Нахман из Брацлава придавал огромное значение танцу как способу служения Б-гу, преодоления депрессии и соединения с духовными мирами. Он рассматривал танец как средство радости, учил, что радость – это обязанность, а грусть – опасное состояние. Танцы часто использовались для борьбы с «клипот» (нечистыми силами), которые пытаются погрузить человека в отчаяние. Танец – это форма физической молитвы, выражение экстаза и любви к Творцу. Если человеку грустно, его призывают танцевать, чтобы буквально «вытанцевать» из себя печаль и сомнения. 

– Как ты ощущаешь тишину – между движениями, между музыкой – с точки зрения веры?

– Это моменты, когда я чувствую себя изнутри. Тогда связь с Б-гом становится еще глубже. Я всегда ощущаю, что завишу от Бога. Сколько бы я ни работала, без Него ничего не получится. Ни в чем.

– Что ты чувствуешь перед выходом на сцену?

– Самый настоящий кайф, это самое прекрасное ощущение в мире. Если выступление вечером, я жду этого весь день. Для меня каждое выступление – праздник. Я никогда не волнуюсь перед выходом на сцену, страха нет – есть только ответственность. На сцене я не вижу никого. Есть только я. И внутри – тишина, которую невозможно объяснить.

Фотографии предоставлены «Иерусалимским балетом»