Можно ли воспитать балетного артиста мирового уровня в Иерусалиме? Часть I

Если составлять карту мирового танца, Иерусалим вряд ли окажется среди очевидных столиц. Но география, как известно, иногда ошибается. Особенно когда дело касается людей – ведь в балете личная воля педагога традиционно бьет любые географические условности.

Так уж случилось, что именно в Иерусалиме Надя Тимофеева уже много лет занимается вещью, которая только на первый взгляд называется балетной школой. На самом деле её интересует не только то, как научить человека держать корпус, слышать музыку, делать фуэте или выходить на сцену. Ей важно понять, какого человека всё это в итоге выращивает.

Поэтому наша беседа с Надей вышла далеко за пределы балетного класса – мы говорили о дисциплине и о свободе, о теле, которое необходимо одновременно слушать и заставлять слушаться, о красоте, которая должна быть не украшением жизни, а самой жизнью, о поколениях педагогов, которые уходят вместе со своими знаниями, об искусственном интеллекте, который может дать ответ, но пока не может передать традицию – и о том, что сегодня особенно легко потерять: живую передачу опыта от одного человека к другому.

Надя мечтает о школе, где рядом с профессиональным балетом могли бы существовать живопись, музыка, дети, старики и даже животные. Говорит о том, почему взрослые приходят к станку спустя тридцать лет после несостоявшейся мечты стать балериной. Объясняет, почему плохую базу потом приходится исправлять годами. И рассказывает, почему за две недели невозможно построить новое тело – но вполне возможно устроить революцию в голове.

В этом разговоре есть и Иерусалим, и Нина Тимофеева, и Мартин Шёнберг, и Тамаш Мориц, и цветущее дерево возле переполненной помойки, и космический корабль, на котором человечество летит неизвестно куда, продолжая по дороге ссориться и браниться. А еще есть две фразы, между которыми, кажется, помещается вся философия Нади Тимофеевой: «Надо работать» и «Может, иногда надо отдыхать».

В общем, этот разговор не совсем о балете. Он – о том, что происходит с человеком, если рядом с ним достаточно долго находится другой человек, который умеет учить.

                    Надя Тимофеева. Фото: Леонид Хромченко

Балетная школа XXI века

Надя, что такое балетная школа XXI века? Что в балетной школе XXI века уже устарело, а что оказалось вечным?
Я не могу сказать, что что-то устарело. Это примерно то же самое, что сказать: устарела предыдущая версия айфона. Она не устарела – она обновилась. Всё время происходит апдейт старой системы.

Старая система построена с исключительным умом в отношении анатомии, физиологии и всего остального. Опасность этой системы была только в том, что она иногда попадала в плохие руки. Если мы посмотрим на фотографии той же Вагановой, то увидим, что она сама сделала апдейт.

Всё было построено так, чтобы люди не травмировались. Любой спорт – а балет я бы тоже назвала спортом, – травмоопасен. Ты человек, ты можешь плохо себя чувствовать, можешь сегодня как-то не так приземлиться. Но сама система должна сохранить тебя так, чтобы ты мог танцевать хотя бы до пенсии. Поэтому сама система не устарела. Меняется немного тело в связи с тем, что очень сильно повлияли на балет художественная гимнастика, фигурное катание. Каждый спорт развивается в своей нише, но они перекрещиваются между собой. Гимнасты и фигуристы, например, должны делать балетный станок. А балетные могут развивать прыжки по системе фигуристов, растягиваться по системе гимнастов. Сейчас существуют новые веяния – например, пилатес, который, я считаю, изумительно влияет на тело. Проблема только в том, что это очень дорого. Нам повезло, что у нас есть Мартин Шёнберг, который владеет всеми этими техниками и дает их танцовщикам. Я вижу на наших подопечных, как меняется их тело благодаря занятиям Мартина. А еще сегодня существует гиротоник – тоже совершенно потрясающая вещь, направленная на интенсивную стимуляцию всех частей тела. Она объединяет элементы плавания, тай-чи и танца, укрепляет позвоночник и развивает гибкость. В общем, ничего не устарело, но всё время что-то обновляется.

Когда я росла, я училась на том, что могла видеть собственными глазами. Мне невероятно повезло: я росла в Большом театре. Я видела настоящих танцовщиков, которые отдавали всю свою жизнь, всю свою душу служению в храме искусства. Что-то могла видеть по телевизору, у меня уже был видеомагнитофон, мама много снималась, и ее фильмы я бесконечно пересматривала. Я насматривалась, насматривалась, насматривалась...

А сейчас у детей в кармане весь мир. Вся информация, которая только существует. И дети очень умные. Просто их нужно очень правильно направлять, чтобы они умели выбирать. Потому что, когда ты открываешь Instagram, там куча всего, в том числе мусора, и всё это преподносится как последняя инстанция. На самом же деле всё должно проходить через педагога. Любые видео, которые дети смотрят, нужно обсуждать. Проблема в том, что дети сидеть и смотреть долго уже не умеют. А ведь надо смотреть подолгу. Я сидела и смотрела балеты целиком, по три часа. Сейчас даже в Большом театре их иногда укорачивают, потому что у людей нет времени, нервов и терпения досмотреть весь балет до конца.

Вот это, наверное, стало хуже. Дофамин пяти секунд преобладает, терпения нет. Переизбыток информации, мозг не успевает ее обрабатывать, и падает критическое мышление. И это касается не только балета. Мы превращаемся в некое стадо, которым очень удобно руководить.

А балет вообще выстроен на критическом мышлении. Если у тебя нет способности к критическому мышлению, тебе вообще нечего делать в балете.

Школа и критическое мышление

Вы много говорите о критическом мышлении. Почему для балетного образования оно настолько важно?
Огромная проблема, с которой я столкнулась в Америке, – полностью отсутствующее критическое мышление. Нельзя сказать ученику: «Деточка, ты вообще ничего не можешь и так ленишься, что из тебя ничего не выйдет». Ты должен сказать: «Ты такая прекрасная, ты такая хорошая, но, знаешь, наверное, тебе бы еще минут пять поработать – и ты стала бы еще прекраснее». А на самом деле тебя иногда надо гнать в шею, чтобы ты вообще не приближалась к этому месту.

Вот чему я обучаю детей с раннего возраста: они должны уметь воспринимать здоровую критику. Я не критикую твою личность. Я объясняю тебе, я говорю правду: вот так нехорошо, так некрасиво, так нельзя делать, потому что это неправильно, потому что есть правила.

Если ты складываешь два плюс два и у тебя получается пять, я не могу сказать тебе, что у тебя вышло четыре, просто потому, что я тебя люблю. У тебя вышло пять, и это нехорошо. В балете то же самое. Я объясняю своим ученикам: балет – это не просто танец. Балет – это инженерия, это архитектура. Человек – архитектор собственного тела. Это очень глубокое познание самого себя, собственной анатомии в разрезе с тем, что вообще должно быть в балете, потому что каждое тело индивидуально. Ты делаешь обновление балетной системы на собственное тело. Поэтому у тебя должен быть очень практичный, математический мозг.

Самые лучшие балерины, на мой взгляд, – те, которые имеют некие математические способности, способности архитектора, инженера, склонны к геометрии и точным наукам. Это способствует пониманию архитектуры этой необыкновенной системы под названием балет.

Потому что то, что происходит дальше, – танец, который мы называем одухотворенным, – возможно только тогда, когда выстроена машина, посредством которой ты работаешь. Если ты не выстроил эту машину, твой талант никому не нужен. В первую очередь, всё определяет работоспособность. Во вторую – координация. Это очень сильный мозг: быстрый, подвижный. И это нужно воспитывать с крошечного возраста.

Дети, которые сейчас сидят в телефонах, – это наша боль. Я не могу научить ребенка посмотреть направо, одновременно поднять левую руку и шагнуть другой ногой. Ты должен с самого начала восстанавливать координацию.

Дети не лазают по деревьям. Вы видите сейчас детей, которые бегают по улицам с мячом? Лазают по заборам? Нет. А ведь всё это раньше взращивало в нас то, что сегодня мы называем очень модным новым веянием: развитие фасции. Так вот, эта фасция развивалась просто потому, что у тебя был двор.

А теперь у детей свободное время – и что они делают? Сидят сгорбленные. Обычно еще заворачивают ноги коленками внутрь, пятками наружу. Сидят в этом завёрнутом положении и держат телефон на расстоянии двадцати, ну хорошо, сорока сантиметров от лица. А потом мы хотим, чтобы эти дети выросли здоровыми людьми. Каким образом? Да, если у них есть спорт, это прекрасно. Но спорта мало. У нас не предполагается такая система, как в китайских или японских школах, где в первую очередь развивают нейрокоординацию.

Есть реальные проблемы: дети тебя просто не слышат. Ты можешь умереть на уроке. Нужно привлечь их внимание, заставить их слышать, слышать вместе с музыкой, с ритмикой, с координацией. Родители иногда не понимают, с чем мы сталкиваемся, потому что они этого не видят в своих условиях. Они видят ребёнка после школы: он ушел, пришел, поел, лег спать. Когда мы говорим с самого начала, с пяти лет, что у ребенка есть отставание в чем угодно – он плохо слышит педагога, не видит, что я ему показываю, у него дефицит внимания, – родители этого не видят. Иногда они понимают, что мы правы, года через три-четыре, когда у ребенка уже есть какие-то проблемы. А мы говорим: идите сейчас, сделайте вот это и вот это. Сейчас еще не поздно, потому что ему пока можно помочь.

Если строить школу с нуля

Если бы вам пришлось придумывать балетную школу с нуля и у вас были бы на это финансовые возможности, как бы вы построили систему обучения?
Я бы, во-первых, сделала так, чтобы все общеобразовательные предметы были внутри одного заведения – как в нормальной школе, но с музыкой и танцем. И начала бы не с двенадцати лет, а прямо с детского сада, может быть, с четырех с половиной – пяти лет, и до конца школы, до двенадцатого класса. Это должно было бы быть одно заведение, в котором дети учатся всему. Обязательно нужна подготовка, о которой я говорила, – нейрогимнастика. Для малышей недостаточно просто заниматься спортом: отжиматься, бегать или еще что-то. Существуют новые системы, которые развивают нейрокоординацию, и потом всё это очень сильно влияет одно на другое. Обязательно нужно прививать детям вкус к красоте, к живописи, к скульптуре, к хорошей музыке. Дети, которые не слышат хорошую музыку в детстве, классическую музыку, которая формирует определенные нейронные связи, потом не могут ее любить, потому что они ее никогда не слышали. На чем вырос, то ты и любишь. Это нужно делать с самого начала.

У многих родители работают с утра до ночи. Кому-то повезло: дома играет классическая музыка. А кому-то не повезло, потому что всё время идут бесконечные новости со стрессом. И родители в стрессе. В итоге мы работаем как папа Карло. Поэтому всё это должно быть в системе образования, и система образования должна меняться. Все дети разные. Есть дети в пять лет, которым по десять, а есть дети в двенадцать лет, которым по пять. И они все одновременно находятся в одной группе. Как их возможно учить одинаково?

Конечно, я бы хотела построить всё иначе. Если бы у меня было больше залов. Но это всё финансы. Всё упирается в деньги. Я бы хотела построить такой замок, окруженный большим-большим забором. В этом замке дети приходили бы и жили, а потом выходили обратно в этот мир. У них был бы свой мир, в котором они могли бы развиваться. Обязательно должен быть бассейн. Должна быть своя физиотерапия. Детям надо преподавать с самого раннего возраста анатомию – на разном уровне, адаптированную к пониманию ребенка. И игры. Разного рода игры. И ограничение поступления информации, которая детям не нужна в их возрасте. Есть информация, которую детям необязательно иметь сейчас, а есть информация, которая обязательно должна быть. Но они фильтруют всё сами собственным телефоном. Откуда они могут знать, что такое хорошо, а что такое плохо?

(Продолжение читайте здесь и здесь)